– Мой брат думает не только о себе. – процедил Ингвар.

– Я нашел скифское золото… а господин Бабайко присвоил древнейших богов! – брата Свенельд не слушал.

– Знать бы еще, как лавочник заставил их выполнять свою волю. – устало вздохнул отец – и тоже уставился на скелеты в яме. Точнее, на рукоять воткнутого меж ними ножа.

– Если герр Лемке догонит сообщника… – начал Свенельд Карлович.

Бух-бух-бух! Из-за забора воздвиглись широкие стальные плечи автоматона. Привставший в седле паро-бота механик еще издалека кричал по-немецки:

– Герр коммандирен, я даже по окрестностям поездил, поискал, никаких следов! Вы уверены, юноши, что негодяй уехал на паро-телеге? Ох, майн готт, что здесь у вас?

– Никаких следов… - не отвечая на удивленный возглас немца, повторил Митя. Враз исчезнувшие следы – знакомо-то как!

Отец испытывающе посмотрел на него и спрыгнул в яму с двумя детскими скелетами.

– Аркадий Валерьянович, что вы делаете? – всполошился Свенельд Карлович, что-то удивленно каркнул по-немецки герр Лемке, но отец уже наклонился над телами… и выдернул нож.

Тот выскользнул без малейшего сопротивления, легко и плавно, точно из ножен. Митя с ужасом зажмурился… и не открыл глаза, даже когда услышал рядом шаги. Шаги стихли. Митя тяжко, обреченно вздохнул и приоткрыл один глаз.

Отец стоял рядом – и держал нож в руке. С коротким – как раз в ножнах под рукавом носить, отблескивающим серебром лезвием и ухватистой костяной рукоятью.

– Твой? – тихо сказал отец. – Ты их упокоил?

– Нет. – коротко и зло отрезал Митя. – Не я.

– Почему ты мне все время врешь? – снижая голос до почти неслышного шепота, также зло спросил отец. – Это ведь… подвиг, Митька! Ты всех спас – не только нас, но и жителей этой деревеньки, мертвяки бы потом туда пошли.

– Вот именно. – отрезал Митя. – И если я говорю, что не я, может, ты наконец поймешь, что я говорю правду? – и отвернулся от отца. – Свенельд Карлович! Мне неловко вас беспокоить… но мой автоматон пришлось бросить в степи. Хотелось бы его найти до темноты, если он еще цел.

– Конечно, Дмитрий. – кивнул тот, направляясь к своему паро-боту. – Если Аркадий Валерьянович не против, сейчас и поедем.

Бух-бух-бух! Паро-бот мерял громадными шагами степь. Мимо медленно плыли поросшие сорняками холмы. Стремительно темнеющий горизонт покачивался в такт то приподнимающей, то опускающейся спине автоматона, за которую цеплялся Митя.

– Свенельд Карлович… - наконец решившись, он повысил голос, перекрывая шипение пара. – А ведьмы… про которых местные говорят… кто они? Или вы в них не верите, как Ингвар?

Штольц долго молчал, только и слышалось бух-бух-бух – шаги автоматона, стук поршней и ш-ш-ш – шорох пара.

– Сейчас время людей. – наконец тихо, едва различимо среди шумов откликнулся Свенельд. – И Бога Единого, Бога Людей. Но… Ингвар родился уже тут, а я – еще там, на берегу северного моря. Мы помним… Помним, что те, кого сейчас называют Старыми, Древними, Кровными Предками, когда-то тоже… были богами. А у них были служители. В рыбацких деревнях детей Одина еще живут вельвы. А в здешних – ведьмы.

– Вы думаете… - неуверенно начал Митя.

– Я слишком… цивилизованный. Я – думаю. А мой дед знал: хочешь попросить Старых – ищи вельву.

– И найдешь… - едва слышно шепнул в ответ Митя.

Глава 46. Новый управляющий

Митя сидел на крыше помещичьего дома, стараясь слиться с трубой. От сложенного на заднем дворе очага тянуло запахом каши. Из комнат слышался топот, что-то бухало, шаркали лопаты, и совсем изредка нанятые в деревне мужики перебрасывались парой слов и тут же замолкали. Надо отдать Бабайко должное, даже сейчас, после его смерти, жители деревеньки отличались редкой молчаливостью. Весьма приятной обычно, но не совсем уместной сейчас – под гул голосов было бы легче прятаться.

Заскрипело колесо и мужик с тачкой протопотал по настеленным на парадных ступеньках мосткам. Вывалил обломки лепнины, серую штукатурочную пыль, мусор и старые кирпичи поверх кучи у поросшей сорняками клумбы, и налегке поспешил обратно. Стараясь не смотреть на мусорную кучу впрямую, Митя припал к краю крыши и затаил дыхание.

Тишина… Кровь в висках – стук-стук! Неподвижность – очень хочется пить, кажется, язык наждаком скребет по пересохшим губам. Дрожит разморенный полуденным зноем воздух, покачивается едва-едва, как отражение в тихом лесном озере… Покачивается куча… приподнимается… приподнимается вся, целиком, будто спаянная некой силой… колыхаясь краями туда-сюда и выписывая вензеля, будто пьяная, ползет обратно к дому.

Шур-шур, шур-шур… Митя приподнялся, опираясь кончиками пальцев о черепичный желоб у края крыши… Шур-шур… Куча медленно заползла на мостки – и теряя по пути то отломанную ножку стула, то серый от въевшейся известки бальный башмачок, принялась карабкаться к парадным дверям. Двери снова распахнулись… и толкающий наполненную с верхом тачку мужик с разгону въехал колесом в ползущую ему навстречу кучу.

– А-а-а! – от вопля мужика с полу засохших деревьев сыпанула старая листва.

Куча словно взорвалась, скинув весь мусор прямиком в распахнутые двери.