Митя почувствовал спиной ее острые, как шилья, лопатки… и понял, что стоит у колодца спиной к спине с мораньей нежитью.

– Чужие! Чужие! – два голоса казались сотнями, тысячами голосов. Призрачная стена из стремительно вертящихся детских лиц придвинулась близко-близко. Бесчисленные рты вопили. – Воры!

Митю окунуло в холод и тут же в жар, какой бывает только в жерле вулкана. Это ему казалось, что после пережитого он никогда больше не испугается боли?

– Мне больно! Больно! Мне! – вдруг за спиной у него заверещала мара… и он увидел, что по ее рыжим волосам струится огонь. – Что за мертвяки такие? – с жутким визгом она всадила когти в летящее ей навстречу детское лицо, с треском распорола его от уха до уха… Лицо лопнуло… тут же сменившись новым.

– Не мертвяки! – только и успел выпалить Митя. Удар кулака разнес несущихся на него девочку-мальчика не хуже когтей мары… и столь же безрезультатно.

– И-и-и-и! – детские лица вертелись вокруг, снова сливаясь воедино – в мальчика и девочку, плечом к плечу, висок к виску.

Дети взмыли в воздух… и ринулись на него. Удар, еще удар! Они налетали снова и снова, врезались в грудь, в живот, в плечи. Митя пытался отмахиваться, но все удары вязли в лунном сиянии. Удар в грудь швырнул его на колодезный сруб. Он едва успел ухватиться за крошащееся под руками дерево. Опять толчок… его перегнуло через край…

– Об колодец он споткнулся – бух! И в воду окунулся! – прошептал детский голосок в одно ухо.

– Вынырнул, рукой взмахнул – плюх! И насмерть потонул! – прошептали в другое…

Яростно сияющий сгусток лунного света ринулся на него, растворяя весь мир в нестерпимом блеске и последнее, что Митя видел — две пары глаз, озорных, как у детей, задумавших шалость… и равнодушных, как у богов.

– Аааааа-хххх! – и эти глаза замерли прямо перед ним, в совершенной неподвижности.

Мгновение детишки висели над обреченным… и вдруг с пронзительным криком метнулись к дверям дома.

Банг! Лунный сполох ударился о запаянную Митей дверь. Он был неслышен, неощутим, но дом-крепость содрогнулся. Банг! Банг! Лунный сполох метался, все колотясь и колотясь в двери, и в его судорожных рывках были непередаваемый ужас и отчаяние.

– Ииииии! – двухголосый вопль располосовал трепещущий воздух и лунный блик попытался дотянуться до окна.

Подскочивший Митя врезался в него всем телом. Ему показалось, что его окунули в кипяток и в ледяную реку, в боль и в бесчувствие, в кипящий ураган и в пустое, лишенное воздуха пространство… он чувствовал, что умирает, но каким-то чудом вцепился в этот лунный свет, удерживая его. И нащупал под рукой тонкие детские пальцы, что яростно выкручивались, пытаясь выскользнуть из его хватки.

– Что ты делаешь? – хлеща крыльями, мара упала сверху.

– Не пускай их в дом! – закричал Митя.

– Почему?

«Вот ведь… Мара – а девчонка!»

Он в ярости рявкнул:

– Потому что им туда надо!

Как будто могла быть другая причина! Враг чего-то хочет? Сделай так, чтоб не досталось!

Пылающий меж его ладоней свет рванулся, просачиваясь сквозь пальцы как вода, детские лица мелькнули сквозь марево, и лунное сияние взмыло вверх, к окну… Широко распахнутыми крыльями мара перегородила оконный проем и зашипела, скаля клыки. Сияющий сгусток скользнул к другому окну – мара метнулась тоже. Они танцевали перед фасадом – сверкающее серебристое облако, очертанием напоминающее две тесно прижавшиеся фигурки, и тонкая, как штрих карандаша, мара в ореоле черных крыльев. Они отчаянно метались, но мара успевала, успевала, успевала, точно чутьем угадывая, куда кинутся детишки.

Смутные образы рассыпались следом за ними, призрачные изображения на миг зависали в воздухе… Неспешно шагающие меховые горы – мамонты! Грохот обтянутых кожей барабанов! И двое детей, ничего не видящих – их веки зашиты, ничего не слышащих – даже рев рогов не может поколебать их спокойствия, безучастно шли сквозь толпу людей в шкурах. К яме. Длиннобородый седой жрец, взмах копья… наконечник с хрустом вошел в висок мальчишке, пробил насквозь и вышел… из виска девочки. Они рухнули в яму, вдвоем, соединенные навеки одним ударом. Люди вокруг ямины заорали, потрясая копьями, их вопль отразился от небес. И сыпались, сыпались в ямину меха и шкуры, костяные ожерелья и наконечники стрел – прямо на вытянувшиеся на дне детские тела. Плечом к плечу, виском к виску, в медленно разгорающемся вокруг лунном блеске…

…Лунный блеск вдруг скатился вниз, как пролитая на оконное стекло вода. Две детские фигуры зависли в воздухе на фоне бревенчатой стены дома-крепости – изогнувшись, как нанизанные разом на невидимое копье. Зашитые грубыми стежками веки впервые дрогнули, точно пытаясь подняться, по телам прокатилась дрожь, на безучастных лицах мелькнул отблеск эмоций… Митя даже не понял – каких. То ли страха, то ли… облегчения? Лунный блеск вспыхнул еще раз, последний, окутывая тонкие фигурки… и пропал вместе с ними, рассыпался бликами. Когда погасла последняя искра, не осталось ничего.

Рыжая мара извернулась в воздухе… посмотрела на замершего внизу Митю… хрипло то ли каркнула, то ли расхохоталась… и тяжело взмахивая крыльями рванула вверх, навстречу… опускающимся на двор сумеркам.

Глава 45. Местные и пришлые

С протяжным, душераздирающим скрипом дверь в дом обвисла на одной петле – и вдруг осыпалась древесной трухой. Тонкая струйка праха потекла через порог. Дом-крепость с тягостным скрипом просел на угол.

С грохотом рухнули ворота.

– Митька!
– заорали с другой стороны, из вдруг вернувшегося мира… и словно подстегнутый этим криком Митя ринулся в разрушающийся дом.