– Катя! Доча – он шагнул в коридор.

– Папа? – у подруги потекли слезы. Они обнялись и стояли так, пока не выглянула ее мама:

– Заходите в комнату.

Мы уселись на диване.

– Как доехали? – спросил папа меня. Глаза у него черные, пронзительные, настороженные.

– По всякому, – отвечаю и сама изучающе смотрю.

– Она каких-то дядек испугалась, – смеется Катя, не отпуская папину руку, – мы от них в другой вагон убежали, а они мимо прошли.

– Маша, это бригада зачистки была?

– Наверное, бригада, – отвечаю не уверенно, – с ними эстонец был.

– И вас не заметили? Хотя, что я спрашиваю.

– Папа? Это что-то серьезное было?

– Спасибо тебе, Маша, – он кладет руку мне на плечо, и уже жене – Света, покорми детей

– Ничего не понимаю, – говорит Катя.

– И я ничего не понимаю, – я перевожу взгляд с нее на папу.

– Мы не можем всего объяснить, – включается мама, – поверь, Маша, так было надо.

– Не объясняйте, – киваю я, – все будет хорошо?

– Теперь будет, – говорит папа, – Катю надо было спрятать. Она уникальная девочка. Теперь мы уедем в другое место. Там никакие «эстонцы» не достанут. Аттестат привезла показать?

– Конечно, – Катя отрывается от отца и достает из сумочки документ. Отец посмотрел и протянул матери. Та убрала к себе.

– Мы сегодня уезжаем. Сейчас в Москву. Машина внизу. Вечером самолет в Болгарию. Знаю, что вы подруги. Но по-другому нельзя. Надеюсь, что еще встретитесь.

Мы едим в задумчивости на кухне. Катя показывает тайком болгарский паспорт «Иванка Боянова Темнова». Потом мы шепчемся в коридоре:

– Я тебя обязательно найду тебя, – Катя обняла меня, – папа говорит, что мы в Болгарии только проездом, потом во Францию. Там я буду учиться. Если смогу, то потом пришлю тебе вызов.

– А кто у тебя папа? – пытаюсь выяснить хоть что-то.

– Не знаю сама. Но он очень хороший, кем бы ни был.

– Конечно, это же папа.

Решила сама его спросить:

– Вы можете мне хоть что-нибудь разъяснить?

Папа отослал всех в комнату:

– А тебе не рассказывали?

– Ничего. И я чувствую, что в какой-то игре. Дела домашние, ладно. Но рядом с Катей я оказалась неспроста, это уже сюрприз. Я четко видела, те в поезде искали не меня, а ее.

– И ты ее защитила.

– Да. Защитила.

– Это твое задание. Только мы не говорим так. Но я вижу, что ты еще ребенок. Тебя еще многому нужно обучить. Раз именно ты была рядом, значит, по-другому не получалось.

– И кто меня обучит? Хоть что-нибудь бы понимать в происходящем.

– Думаю, без присмотра тебя не оставят. Я так вижу, ты будущий Мастер Печатей.

– Это ещекто?

– От слова «запечатлеть». Так проще говорить. Ступени, звенья цепи это художники, графики, каллиграфы. Это твой способ познания мира. Все, что можно сделать начертанием в любых мирах.

– А их много?

– Тебе расскажут.

– А Катя кто?

– Она Пастух. Это те, кто вдохновляет, направляет народы, общества.

– Будет политиком?

– Ну что ты. Там говорящие головы. Пастухи редко появляются открыто. Читала про Жанну Дарк? Это как раз такой случай.

– Ее сожгли.

– Это не сейчас обсуждать будешь и не со мной.

– А у нас нельзя ей остаться? Тут тоже есть кого понаправлять.

– Каждый Пастух для своего народа. Ее место не здесь. Спасибо тебе еще раз. Нам пора.

Они собрались быстро. Большинство вещей осталось в комнате, словно хозяева еще собирались вернуться. Последний раз я обнялась с Катей у желтого жигуленка. Она села на заднее сиденье. Стекло пыльное, и я не увидала, машет она мне или нет. В расстроенных чувствах я поехала к маме.

У мамы все хорошо. У нее приняли документы на восстановление. На заочное. Осталось сдать две сессии. Это год учебы. На радостях она повела меня обедать в кафе. Мы сидели за столиком. Посмотрев, как я ковыряюсь вилкой, мама тронула меня за руку:

– Машуль, но чего ты? Все устроилось хорошо. Жалко расставаться с подругой, но она еще появится, как чувствую. От нее ничего не зависело. Есть родители. Правда, с твоих слов, какие-то мутные. Папа или в тюрьме сидел, или разведчиком был. Надо порадоваться за нее, что так получилось. Они едут в новую жизнь. Она счастлива. А у нас здесь новая жизнь. Не решила, куда пойдешь?

– Ты права, мамочка, у нас здесь новая жизнь. И это прекрасно. А грусть больше от непонятности. Но это пройдет, – я улыбнулась.