Разогревшись, решили взяться за Шишкина, Коровина, за модных и дефицитных русских авангардистов. Баран отправился в Европу и вернулся оттуда с подходящим сырьем: холстами и красками. Когда недреманое око налогового управления уставилось в процветающих безработных художников, придумали перебраться в соседнюю дружественную Газу: там о налогах имели довольно-таки смутное представление. И вот тут-то и началась интифада...

– К нам, конечно, добираться не сахар и не мед, - сказал Серега, отламывая щепки козьего сыра от бруска.
– Но - можно! И вот ты здесь... Ну рассказывай!

Мирослав молча извлек из кармана пачку фотографий.

– У жлоба одного достал, в Нью-Йорке, - сказал Мирослав, а потом добавил на всякий случай: - Неизвестный художник.

Серега рассматривал снимки внимательно, один за другим, и передавал Хаиму.

– Он живой?
– спросил Хаим.

– Нет, умер, - сказал Мирослав.
– Давно уже.

– Это хорошо, - сказал Серега.

– Умер, - повторил Мирослав.
– Больше тридцати лет уже...

– Художник дивный, - сказал Хаим, раскладывая фотографии на столе. Кто это?

– Кац такой, - сказал Мирослав.
– Серебряный век.

– Я даже не слышал никогда, - пробормотал Хаим.
– Какие цвета! А линия... Ни на кого не похож, это я вам говорю.

– Ну делай его тогда, - сказал Серега.
– Мне тоже нравится. Что-то у него даже от Врубеля.

– А сколько времени это возьмет?
– спросил Мирослав Г.
– А то у меня планы...

– На все про все месяц возьмет, - прикинул Серега.
– Чуть больше, чуть меньше.

– Да, пожалуй, - подтвердил Хаим.
– Это тебе не "Утро нашей родины".

Никаких особенных планов у Мирослава не было, но и сидеть целый месяц в Газе, на морском берегу, ему никак не улыбалось. Можно было бы вернуться в Тель-Авив и расслабляться там в отеле "Майами", однако так некстати влюбившийся в Каца маринист Хаим вызывал в Мирославе здоровые подозрения: он по большой и чистой любви такое тут налепит за месяц! Одну копию Мирославу, одну - себе, и так всю серию. Не надо быть для этого Альбертом Эйнштейном, такая идея даже дебилу в голову придет, это же понятно. Они с Серегой краски разведут и в четыре руки все обтяпают в лучшем виде, а потом тем же евреям продадут: все же Кац, не какой-то там Иванов! Совести у них нет, да и откуда ей взяться по нынешним временам! Хорошо еще, если арабов на него, Мирослава, не натравят, а потом чтоб концы в воду. Бежать отсюда, - вот что надо делать. Но обратный перегон через ночную границу, с Фатхи, наводил на него смертную тоску.

– Здесь купаться-то можно, загорать?
– спросил он.
– Пляж хороший.

– Подозрение вызовет, - сказал Серега.
– Могут подстрелить по запарке. Лучше дома сидеть, не высовываться.

– Кто подстрелит-то?
– спросил Мирослав.
– Террористы?

– Ну зачем?
– сладко, как в разговоре с маленьким, сказал Серега.
– Не обязательно террористы. Кто захочет, тот и подстрелит. Кто это, скажут, на пляж приперся? Турист? Туристы сюда не ездят. Значит, наверно, чудак какой-нибудь, израильтянин. И шмальнет... Им еще за это деньги платят.

Значит, платят деньги, как за утку или гуся. Если бы тетя Сильвия узнала, что он схлопотал пулю в Газе, то записала бы в свою "Историю семьи", в папочку: так, мол, и так, князь Мирослав шел по стопам боевых предков и пал смертью храбрых в бою с басурманами... Лучше пить пустой чай в Париже у тети Сильвии, чем дуть водку с козой в Газе.

– Я, пожалуй, пойду посплю немного, - сказал Мирослав.
– А то ночка у меня получилась еще та...

Серега проводил его в притемненную комнату с тремя топчанами, кое-как застланными скомканными покрывалами.

– Спи пока, - сказал Серега.
– Тут часов до пяти никого не будет. И вышел, плотно притворив за собою дверь.

Скинув кроссовки, Мирослав лег и озабоченно принюхался: от покрывала разило цветочным одеколоном.

Он проспал до сумерек. В седьмом часу дом наполнился шумом. Мирослав Г. открыл глаза и приподнялся на своем топчане. Дверь отпахнулась толчком, на пороге стояла рослая синеглазая девица в длинном арабском платье. Из-под съехавшего на сторону головного платка выбивались льняные волосы.

– Вставай, дядя, - сказала решительная девица, - чего валяешься! И вошла, ведя за собою еще двух барышень.

Мирослав поднялся и щелкнул выключателем на стене. Под потолком зажглась сильная электрическая лампочка.

– Это наша комната, - сказала девица.
– Давай, вали отсюда.
– И, легким движением стянув через голову бесформенное платье, осталась в коротких шортиках и пропотевшей цветастой блузке.
– Ну, чего уставился? Глаза сломаешь!

– Не сломаю, - пробормотал Мирослав, отступая к двери.
– Ишь ты, раздухарилась!