Демон дразнил языком, посасывал, вылизывал, играл с влажным бугорком, время от времени раздвигал пальцами складочки, дул...

Мишель вздрагивала всем телом, всхлипывала, хныкала и дрожала от невероятного удовольствия, которое было таким бесстыдным и запретным… и оттого просто невозможно восхитительным, просто невыносимо острым.

– А-ах, пожалуйста, пожалуйста, ещё, - молила она, не замечая, как по щекам катятся слезы.
– Пожалуйста, да, не останавливайся!

Дойдя да какой-то немыслимой вершины удовольствия и бесстыдства, она уже не могла говорить, только хныкала и бормотала что-то невнятное.

Прикосновения горячего языка демона из нежных, почти невесомых, стали ощутимыми, почти грубыми. Демон больше не отстранялся для того, чтобы подуть на её влажное лоно, его движения становились всё более быстрыми и резкими.

– А-ах, - вырвалось у Мишель, прежде, чем она перешла на крик. Кажется, так громко она никогда еще не кричала! И это было крайне необходимым, единственным выходом, чтобы не утонуть в этой невыносимо упоительной неге, удержаться на вершине блаженства, куда привели её умелые касания инкуба, демона вожделения.

И всё же на какое-то время она снова исчезла. Или мир исчез. Съёжился, померк, стал маленьким и незаметным…

Когда ощущения вернулись, первым, что она ощутила, было горячее дыхание демона на щеке.

Повозившись, она поняла, что лежит на коленях демона, поджав ноги.

Сколько же она была без сознания?

Эрам улыбнулся, стоило ей поднять на него взгляд. Тут же вспомнилось все то, бесстыдное, что предшествовало обмороку, и щеки Мишель запылали. И хуже всего было от того, что видеть демона было приятно. Приятно было лежать, свернувшись клубочком в его объятиях, таких опасных и вместе с тем таких надежных и уютных.

– Проснулась, соня, - тихо сказал Эрам.
– Ужин, должно быть, остыл.

– Ужин?
– Мишель часто заморгала.

– Ну да, - усмехнулся демон.
– Я же обещал тебе ужин.

Было в этом что-то неправильное, и вместе с тем какое-то особое удовольствие, чтобы сидеть напротив него на веранде, поглощать умопомрачительные вкусные блюда (оказалось, она жутко проголодалась) и вести беседы светским тоном, словно то, что только что произошло, ей показалось.

«Я теперь каждый раз буду думать об этом, видя этот диван», - думала Мишель и опускала взгляд, когда глаза инкуба, что смотрел на неё, загорались синим огнем.

Демон, казалось, не замечал ее смущения. С невозмутимым видом он подливал ей лёгкого, очень ароматного вина, подкладывал на тарелку каких-то морских гадов, щедро политых лимонным соусом. Мишель чуть не урчала от удовольствия - таким сочным и нежным оказалось их мясо.

Она сама не заметила, как рассказала Эраму о детстве, по-крайней мере о той его части, то осталась в памяти. Казалось, с самого рождения она знала, что ей была оказана великая милость: приёмная семья, довольно-таки воцерковлённая, если не сказать, фанатичная, взяла её из сиротского дома.

– В качестве обета, - рассказывала Мишель.

– Обеда?
– Эрам даже поперхнулся вином. Он ни разу не слышал, чтобы в межмирье ели младенцев.

Мишель откинула головку назад и расхохоталась. Довольно зарычал внутри и демон, торопливо поглощая всё, что она так щедро дарила, до последней капли.

– Обета, - отсмеявшись, пояснила Мишель.
– Их первенец, мальчик, тяжело заболел. Родители ездили в священную землю в паломничество, и там принесли обет: если Господь вылечит сына, они возьмут в дом сиротку.

– Какой же это обет?
– удивился демон.
– Больше похоже на торг.

Мишель пожала плечами.

– Когда я это сказала, - она замолчала и демон насторожился: аура рыжей Мими враз потухла, а кожа словно потускнела.
– В общем, меня сильно наказали.

Мишель вздохнула.

– Как-то сестра рассказала, что первые годы, когда я попала в семью, меня называли не иначе, как маленьким ангелом. Брат, знакомства с которым я не помню, пошёл на поправку…

– А почему не помнишь знакомства?
– нахмурился Эрам.

Мишель вздохнула.

– Потому что спустя два года у него произошел рецидив, и Господь, который вроде как обещал вернуть ему здоровье, забрал его к себе.

– И ваша семья отвернулась от такого бога?
– с интересом спросил демон.

Мишель покачала головой.

– Просто меня стали считать исчадием ада… Я помню, знаешь, одно из первых воспоминаний, мы гуляли с мамой на улице, и я плакала, не помню отчего, капризничала, наверное. Должно быть, этим я сильно раздражала маму, потому что она назвала меня бесёнком и толкнула. И вроде потом я плакала уже оттого, что ударилась.