— Пошел прочь! — прикрикнул я. — А не то запеку кабанину.

Черта на земле, повинуясь моему желанию, полыхнула сильней, поднялась на метр, расширилась. Моя "встроенная паранормальщина" рвалась на волю, предвкушая… Что?

Я резко разорвал связь с огнем, спрыгнул на землю. Испуганный зверь бежал прочь, признав поражение.

"Лихо будет, ежели возобладает огонь над тобой", — нет, нам такой вариации будущего от Кошара не нужно совсем.

— Учиться, значит, — я присел на корточки, прислонившись рюкзаком с продуктами (хорошо, додумался рюкзак взять, не пакет или сумку) к коряге. — Как завещал дедушка Кошар.

Навалилась слабость. И апатия. И ноги заныли, что столько прошагал, и все не по ровненькому асфальту. И пить захотелось, а питья, как на зло, я и не купил.

Тут меня в спину толкнуло что-то. Я наскреб силенок, чтобы обернуться — слабость, как перина с пухом, затягивала все сильнее. Случись вернуться хрюнделю, толчком безобидным дело бы не обошлось, значит, жилы рвать на последнем издыхании нужды не имелось.

Ничего за спиной не было. Коряга черная да черные стволы.

— Показалось? — вопрос самому себе.

Я поскреб затылок и принялся поднимать свою тушку с земли. Ослабшие, обмякшие конечности слушаться не спешили. Им бы так и сиделось, а лучше — лежалось бы — эдакой киселеобразной массой.

А вот то поваленное дерево с вывороченными корнями не было ли дальше от меня? А этот противный скрип-скрежет — он мне тоже причудился? И тот, совсем несвойственный чаще лесной, странный звук, будто на раскаленный металл плеснули холодной водицы…

Треск-визг-хруст с вышины. Корневища, выползающие наружу. Ветви, метнувшиеся вниз, все в изломах, наростах. Высверки света сквозь клетку из этих ветвей.

Холод в сердце — вот, что я ощутил. Тело вскочило, враз забыв про усталость, но ничего, кроме короткого забега наперегонки с корнями и ветками предложить оно мне не могло.

Я буквально увидел себя со стороны, запертым в ловушку, спеленутым плетьми и отростками, распростертым и жалко трепыхающимся на черно-серой земле. Увидел червей и опарышей, вползающих в мою плоть. Увидел, как корни, резко натянувшись, дергают меня в разные стороны. Как с чавкающим звуком из оторванных конечностей вытекает и брызжет — не кровь! — серо-бурая вязкая жидкость. Как голову нанизывает прутьями-пальцами черное дерево, как потрясает ею над макушками безжизненного леса.

— Да щаз-з-з! — проорал я.

— Аз-аз-аз! — подхватило эхо.

Сбросить путы? Да я из кожи вывернусь, лишь бы так не подохнуть!

Выворотень тряхнуло, земляные комки с корней крупными градинами посыпались вниз. Черта между мной и корнями. Пламя!

Черта между мной и трескучим древесным уродцем. Черта там, где пошла трещина по земле. Пламя! Нет, так не пойдет: это с кабаном можно было играть в любезности, обозначать намерения, защищаться. С этим… незнамо чем — гуманизм с этикетом заталкиваем поглубже. Шпала выдал бы направление точнее, но обойдемся тем, что есть.

Вдох-выдох.

— Хрен вам, а не башка на ветках! — окунаясь в незнакомую доселе ярость, выдыхаю я.

Выдыхаю: и воздух, и слова, и пламя.

— Ах-ах-ах… — крадет любимое причитание Алии Ахметовой эхо.

Я — пламя. И воля моя — превыше.

Не пням трухлявым решать, как мне умирать, не позволю!

Огонь ринулся во все стороны, напоенный моей яростью. Сжечь, поглотить, изничтожить! Чернота смешалась с яркими струями рыжего золота и багрянца. Смешалась — и сморщилась, проиграв столкновение. Клубы огненные и клубы дымные взметнулись выше видимого. С треском и хрустом помчались со ствола на ствол жалящие искры-осы.

Я стоял, раскинув руки, запрокинув голову, и хохотал. Взять силу полным черпаком? Сделано! Вскоре узнаем, треснул ли черпак, оплавился ли? Сгорел ли дотла?..

— Стоп, — потребовал я, ощутив порыв ветра на коже.

Пламя дрогнуло, заклубилось.

— Стоп, — повторил я, завидев вдали зеленое деревцо вместо выжженной чащи.

Выжженной в ноль, в ничто, лишь жирный пепел остался.

Пламя загудело с обидой.

— СТОП! — рявкнул я, услыхав испуганный, жалостный визг.

Живого зверя визг, не скрип безжизненного древа.

Пламя опало. Разом: ушло в землю, оставив дымные струйки-напоминания. Я успел обрадоваться послушности пожара, прежде чем провалился в темноту.

— На вот, попей, попей, — отреагировал на мой выход из беспамятства негромкий уверенный голос.

Покрытые трещинами руки с зеленцой под ногтями протягивали мне лист… лопуха? Лист был так свернут, чтобы удерживать воду. Где-то с полкружки холодной и вкусной воды.

— Молодцом, молодцом, — похвалил меня обладатель грязи под ногтями.