Я смог окинуть взглядом не только пальцы и лопух. Говоривший был стар: шевелюра, усы и борода убелены сединами, лицо изрезано морщинами настолько глубокими и темными, что казалось, будто в этих морщинах скопились годичной давности пыль да грязь. За спиной у дедули была пушистая елочка, рядышком кустик какой-то — словом, нормальный зеленый лесок, а не выгоревшая пустошь.

— И вот еще ягодки бери, поешь, — протянул мне новый лопух, свернутый "кульком", лесной дед. — Дюже сочные, красота!

В протянутом зеленом кульке была черника. По виду — отборная.

— Благодарствую, хозяин лесной, — я окончательно распрямил спину. — Поем, коли не шутишь.

— Ишь, признал! — приподнял кустистые брови дед. — Сходу признал.

— Я головой не ударялся, — пожал плечами, что далось не без труда: все тело болело и ныло. — Как не признать?

— Сердишься, — не спросил, утвердительно сказал лесовик.

— За пятачка — не особо, — я повторил пожатие плечами. — А за то, что завел непонятно куда… Не то, чтобы сержусь. Не понимаю.

— Да, да, — закивал дедушка. — Завел. Было дело. И ты ж молодцом! Не растерялся. Сдюжил!

Я промолчал. Как там в рекламе сказано? "Иногда лучше жевать, чем говорить"? Я и жевал — черничку. Предъявлять претензии лешему, будучи на его территории? Можно, в принципе, если больше в тот лес ни ногой.

— Тут, понимаешь, непросто все, — старичок пристроился поудобнее на пеньке. — Не мухоморы жевать, не листвою шуршать. Ты в нутре своем такое носишь, что впущать тебя в лес нежелательно. Говорил ты слова нужные, да поклонился мне и лесу по Покону. А стоило впустить тебя — как жаром пыхнул.

— И сказал, что не во вред это делаю, — уточнил я, оторвавшись от поглощения вкусных ягодок.

— Сказал, сказал, — манера повторять слова у лешего, наверно, была от эха лесного взята. — А я тебе в ответ что-то сказал? Не сказал. Так и не сгубил. Не навел на медвежий капкан или яму прорытую. Свинчик — то я тебя испытывал, признаю.

— А то, что меня корешками чуть не четвертовали — тоже испытание было? — не сдержался все же.

— Ох, ох! — дед так замотал головой, что впору было поверить в его искренне раскаяние. — Это ты с бедой столкнулся. Беда наведенная, страшная. У, ведьма проклятущая, как лесу подгадила!

Лесовик замахал кулаками, насупился, отчего его морщины стали еще черней. Я же решил подождать: когда так ярятся, редко обрывают рассказ на полуслове.

— С поганью той мы давно схлестнулись… Давно, — леший, прекратив потрясания кулаками, указал вытянутым пальцем на толстенную сосну, крона которой из-за высоты и соседствующей поросли не просматривалась вовсе. — Во-он та сосенка еще шишкою не была. Сильная ведьма была, лихая. Причины ссоры быльем поросли… Да и не об них речь. Топнула она, хлопнула: "Была у тебя пуща-могуща, пуща-дремуща, станет — пуща-мертвуща!" — и сделалось по ее. Ушла жизнь из пущи, ушла. И из тех, кто забредал в нее — жизнь забирала. Ведьмино тело под землею сгнило, и наследницы ее тоже, а дальняя кровь ее — ныне — по миру еле-еле шатается. Никто силу и дела ее поганые на себя брать не желает, ни родня, ни чужая девка, коей предлагалось — никто. А ну как канет бабка, с пущи и вовсе не снять будет лихо наносное, проклятое! Я уж отчаялся, совсем-совсем…

— И тут я, чужой и с огнем, — когда дедуля примолк, подытожил я. — Но почему за столько лет было не сжечь эту пущу?

— Так простой огонь не взял бы. Не просто ж дерева… Вот что, парень: урок тебе, урок, — сощурился лесовик. — Наущение. Когда слово дадено, держи его. Смерти вопреки держи. Но до тех пор, пока слово не зазвучало, ты ему хозяин. И думай наперед, в чем выгода твоя, и в чем выгода того, кто слова с тебя ждет. Крепко думай.

Меня так и подмывало вскочить, вспылить, сообщить этому дедку все, что я нем и его уроках думаю.

— Спасибо за науку, лесной хозяин, — вместо грубостей, рвавшихся на язык, проговорил я. — Тем ценнее урок, чем дольше о нем память держится. Сегодняшнее я навряд ли забуду.

— Дельно, дельно, — за чистую монету принял мои слова старичок. — В другой раз, в лес мой входя, можешь не гнуть спину. Покуда не творишь недоброго, ходу твоему препятствий чинить не буду. Не закручу тропку, не наведу зверя. Лес помнит злое, помнит и доброе. Евсей мое имя. Весь лес тут — мой.

— У меня вопрос, — если быть точным, у меня было настоящее озарение. — Пожарище после пущи нормальным лесом зарастет?

— Удивил, удивил, — откликнулся дедок. — Через много весен, когда последний след от мертвущи под дерн уйдет.

— Ага, — подался вперед я. — Тогда второй вопрос, проистекающий: могу ли я приходить на пожарище, и там огонь выпускать?

— Происте… Вот сказанул! Ежели только в бывшей мертвуще, можешь. За опушкой скажи: "Евсей, отведи в пущу", — я тропу и проложу. Не понимаю, в чем твоя выгода. Но пусть — зла в том не вижу.

— Выгода, — улыбнулся краями губ я. — В отсутствии лишних глаз. В конце концов, я же сюда тренироваться приехал.