Если ехать первый раз в жизни, - в годы Великой Мировой разрухи переехать русскую границу, где ломаются два мира, - не просто. И вагон переезжал границу ночью. В Ямбурге, на русской границе, все пошли с чемоданчиками в таможенную будку, - и ночь была такая, как и должно ей быть на границе, где контрабанда и иные темные дела: на шпалах, на рельсах, на деревьях мылилась луна, и казалось, что луна - едва слышно - звенит в одиночестве, - и у таможенной избы, сшитой из фанеры, окна были замазаны известью, смотрела - мазала известь на стеклах - луна. Было четыре часа ночи.
– Потом опять вернулись в вагоны, поезд тронулся и через пол-часа пришли уже другие пограничники, в нерусской форме, - они поздравляли с приездом в Европу. В сущности, это было очень нище. Так пришел вагон из колонии в Европу, - еноты не прятались: - кто знает, сколько было вывезено из колонии платины, камней, картин, икон?
– вместе с дипломатической почтой -?

Так выбыл из России - запечатанный в дипломатическом пакете - мистер Роберт Смит.

И другой поезд вполз в Россию, чтоб сщемить сердце каждого русского,

– чтобы услышать дубасы в вагоны, шум, гам и вой, крики и вопли мешечников и мешков в матершине, чтоб хлестнул по носам всероссийский запах тримитиламина аммиака и пота, - чтоб никак не об'яснить американцу про недезинфецированный башмак и никак не понять, когда день, когда ночь, когда что:

– Но над Россией - весна, великий пост, - когда ветренно, ручейно, солнечно, облачно и когда бухнет полднями сердце, как суглинок, - когда хрустнет хрусталь печали, как льдинка под ногой, - и поют - когда мужики русские песни, тоскливые, как русские века: ветер потрошит души русских, как бабы потрошат кур, - и все же ветренно, ручейно, облачно и солнечно по весне в России.

1) В поезде был вагон детских сосков, закупленных за границей российским внешторгом: впоследствии выяснилось, что вместо сосков оказались в вагоне другая резина.

2) В Себеже, что ли, в Великих Луках, или где-то еще: - баба кричала истошно: "Дунькя, Дунькя-а, - гуртуйси здеся".
– И с воем мчались по базару мешечники. В Себеже, что ли, или в Великих Луках, по шпалам ходил стрелочник, переводил стрелки рельс; на голове у него была шляпа, за поясом две палочки красного и зеленого флагов, а у пояса в котомке - две книги, - Евангелие и Азбука Коммунизма, - на ногах у него, по весеннему, ничего не было; звали стрелочника Семенов. Семенов ходил по шпалам, мешечники уже умчались, ибо поезд ушел. Семенов вынул тогда из котомки Азбуку Коммунизма и стал зубрить, как вызубрил некогда Евангелие, - Азбуку же Коммунизма зубрил к тому, чтобы примирить Азбуку с Евангелием, ибо находил в этом великую необходимость для души.

3) В Себеже, что ли, или в Великих Луках, - На базаре за станцией, в базарный день, стоял с возом степеннейший русский мужик, продавал восемь пудов ржи. Мимо шли рысцой покупатели и продавцы. Как соловьи в майскую ночь, оглашали базар удивлением миру - громчайшим визгом - поросята, - и вопил базар очень громко - в синее небо, соборной толпою. К мужику подошел человек.

– Что продаешь?

– Рожь продаем мы, обмениваем, значит. Деньги нам, значит, не надо обклеивать избу.

– Так. А по чем?

– Мы не на деньги - обклеивать избу. Керосинчику нам бы...

– А на что тебе керосин? Для свету?

– Керосин нам для свету, - чтобы морду не расшибить, значит, в потемках, либо к скотине выйтить, а то - бойся.

Обыватель сказал мужику:

– У нас теперь електризация произошла, - Горит сколько тебе хошь без керосину, - и опять пожару не может быть - не жгет. Лампа такая стеклянная, вроде груши, и проволока в ей, а от ей идет другая проволока в загогулинку на стене. Хошь, продам?

– А не вре?

Мужик поехал к человеку, посмотреть электричество. Воз на дворе оставил, вошли в дом. Человек об'яснял:

– Видишь: вот лампа, вот ее подставка, а вот шнурок. Видишь: я конец шнурка, штепсель, втыкаю в стену, в эту вот загогулину. Видишь: теперь я на подставку поворачиваю крантик и - горит.

Действительно, засветило. Мужик охнул, посмотрел, потрогал, понюхал.

– И без керасину, значит? А какая же в ем сила?

– Сила в ем от земли.

– О!

– Теперь. Видишь: крантик этот я заворачиваю, - не горит. Вынимаю штепсель из загагулины, иду в кухню, там втыкаю в загогулину, поворачиваю и - горит, как твоих двадцать лампов.
– И желаю я за все, за лампу, за подставку и за загогулину - восемь пудов ржи. Дешевле никак нельзя.

Мужик заторговался, - поставили самовар, - столковались на семи, свешали, поменились из полы в полу. Честь-честью, - "А загогулину тогда к стенке гвоздиком приколотишь, что ли".

Мужик приехал домой к вечеру, в избу вошел гоголем. Сказал бабам:

– Грунька, сбегай к Авдотье, а ты, Марья, к Андрею, - чтобы пришли скореича, значит. Еще кого позовите.

Народ пришол. Мужик, молча, осмотрел всех, - отодвинул локтем сынишку от стола. Топором - двумя гвоздиками приколотил к стене загогулину. Сказал:

– Видишь: вот лампа, вот ее подставка, а вод - снурок. Видишь: я конец снурка, стесель, втыкаю в стену, в эту вот загогулину. Видишь: теперь я на подставке поворачиваю крантик и -

Ничего не загорелось.
–

– ?
– Постой. Погоди.
– ?
– Видишь: вот лампа, вот ее подставка, а вот - снурок.
– Видишь: я конец снурка, стесель

Ничего не загорелось.
–

4) Человек же в городе шесть пудов ржи спрятал под кровать, а седьмой пуд сменял на самогон - у самогонщика-трезвенника стрелочника Семенова. К вечеру он лежал за базаром, за железнодорожной линией в канаве, - пуговица у его штанов лопнула, он дрыгал ногами и говорил: