– Потом было все, что нужно для того, чтоб они разошлись, чтоб жена мистрис Смит вновь стала мистрис Чудлей. Тогда уже взорвала Европу Россия русской революцией, и советская революция умирала в Венгрии. Германию карнали во имя революции и мозгового оскудения Версальского мира, мятежничала вновь и вновь Ирландия, вымирала Франция.
– - Мистер Смит понял тогда, что значит "Мне отмщение, и Аз воздам", - но случилось так, как должно случиться: мир заслонил любовь, и - как часто случается: Роберт Смит не мог примириться с любовью к ушедшей жене. Она очень скоро применилась, она уехала в Париж.

Роберт Смит знал:

– В великий пост в России - в сумерки, когда перезванивают великопостно колокола и хрустнут ручьи под ногами, - как в марте днем в суходолах в разбухшем суглинке, - как в июне в росные рассветы в березовой горечи, - как в белые ночи, - сердце берет кто-то в руку, сжимает, зеленеет в глазах свет, и кажется, что смотришь на солнце сквозь закрытые веки, - сердце наполнено, сердце трепещет, - и знаешь, что это есть мир, что сердце в руки взяла земля, - что ты связан с ее чистотой так же тесно, как сердце в руке, - что мир, земля, человек, кровь, целомудрие (целомудрие, как березовая горечь в июне) - одно: чистота, девушка, Лиза Калитина.
–

Мистрис Смит знала:

– Самое вкусное яблоко это то, которое с пятнышком, - и, когда он идет по возже к уздцам рысака, не желающего стоять, - они стоят на снежной пустынной поляне, - неверными, холодными руками она наливает коньяк, холодный как лед, от которого ноют зубы, и жгущий, как коньяк, - а губы холодны, неверны, очерствели в жестокой тишине мороза, и губы горьки, как то яблоко с пятнышком. А дома домовый пес-старик уже раскинул простыни и подлил воды в умывальник.
–

Роберт Смит никогда не познал, никогда: - как

– Лиза Калитина, одна, без лыж, пробирается по снегу, за дачи, за сосны. Обрыв гранитными глыбами валится в море. Буроствольные сосны стоят щетиной. Море: - здесь под обрывом льды - там далеко свинец воды - и там далеко над мутью в метели красный свет уходящей зари. Снежные струи бегут кругом, кружатся, около, засыпают. Сосны шумят, шипят в ветре, качаются.
– "Это я, я".
– Снег не комкается в руках, его нельзя смять, он рассыпается серебряной синей пылью - "Надя, сейчас у обрыва меня поцеловал Павел. Я его люблю".

Телеграф.

Телеграф - это столбы и проволоки, которые сиротливо гудят в полях, гудят и ночью и днем, и веснами, и в осени, - сиротливо, потому что кто знает, что, о чем гудят они?
– в полях, по оврагам, по большакам, по проселкам: -

Телеграф выкинул из России в Европу четыре телеграммы - мистрис Смит, мистрис Чудлей, мистеру Кигстону.
–

Россия - Европа: два мира?

В колонном зале польской миссии - на Домберге - парламент миссий. Древнюю Колывань осаждал когда-то Иван Грозный, - публичному дому тогда было уже полтораста лет. Здесь все, кто вне России, кто глядит в Россию. Свет черен - не понятно, ночь иль окна в черных шторах. Парламент мнений. Здесь все. Сорокин и Пильняк - не явились. У секретарского столика Емельян Разин и Лоллий Кронидов. Ротмистр Тензигольско-Саломатино-Расторов сел на окне, без шпаги. Рядом стала серая старушка - мать - мистрис Смит. Генерал Калитин не может об'ясниться по-английски с мистером Кигстоно из Ливерпуля. Министр Сарва, посланник Старк сторонятся Ллойд-Джорджа. В зале нет мистрис Чудлей.
– Иль это только бред, иль это только муть, туман, навожденье?
– в зале только истопник, и кресла, и тишина - над мертвым городом, - а где-то там, во мгле лежит - Россия, где с полей, суходолов, из лесов и болот - серое, страшное, непонятное, - что?
– ..Докладчик, кто докладчик?

– В зале нет мистрис Чудлей

– И Париж. Автобусы, такси, трамваи, мотоциклы, велосипедисты, цилиндры, котелки, женские шляпки. В Париже нет извозчиков. На углу, где скрещиваются две улицы, люди, как сор в воронку, проваливаются в двери метрополитена. Гудит, блестит, - мчит город - в солнце, в лаке, в асфальте. Оказывается, женщин надо, как конфекты, из платья выворачивать. Дом там, против бульвара - весь в оборках жалюзи, - и мистрис Чудлей, в прохладной тени, идет из одной комнаты в другую: - кружево, кружево, шелк, пеньюар - утро. В умывальнике, в ванной - горячая и холодная вода. Мистрис Чудлей у зеркала - мистрис Чудлей в зеркале, - и губы пунцовеют в кармине, бледнеют щеки и нос, а глаза как море в облачный день, и под глазами синяки, такие наивные, такие печальные. И плечи - чуть-чуть припудрены. Она знает, что женщину, как конфетку, надо из платья выворачивать. Она идет по комнате, ее мопс бежит за ней. Уже поздний час. Она знает: - как у нее, так у всех парижанок, у немок, у англичанок, - у всех или визитная карточка, или блокнот (в черепаховой оправе), - и так легко добиться этой карточки, чтоб там был указан час, и к этому часу, конечно, пусть это днем или ночью, в ванне - теплая вода, простыни и полотенца. В комнате за жалюзи - прохладно, и на улице - за жалюзи - котелки, цилиндры, лак ботинок.
– Мистрис Чудлей в белом платье, в белом пальто, с сумкой в руках. Лифт мягок, лифт скидывает вниз. На тротуарах, в жестяных пальмах - кафэ. За углом, в переулке, где тихо, - парикмахер. Мистрис Чудлей идет делать прическу, маникюр и педикюр.
– И вот

– и вот, когда мистрис Чудлей сидит в кресле, за стеной, где живет джентльмен-парикмахер, - плачет ребенок, мальчик девяти лет, мальчик плачет неистово.
– В чем дело?
– Мальчик потерял грифель от аспидной доски, и его завтра накажут розгами учитель в школе.
– Потом, когда джентльмен-парикмахер склонялся у ног, мальчик неистово ворвался сюда и завертелся неистово, в счастии, - потому что он нашел грифель и его не будет бить учитель. Перед этим мальчик неистово плакал, его побили бы.

– Мистрис Смит идет по бульвару, в кафэ, - ее джентльмен, с тростью в руках, уже был утром на бирже, он в курсе, как пляшут доллары, фунты и франки, он уже потрудился. Ах, должно-быть, должно-быть, она даст ему свою визитную карточку.
– Он бодр, он весел, он шутит, - но он немного устал. Он говорит: - "Pardon madame", - и заходит в писсуар, от удовольствия он бьет тросточкой по стене. Она идет медленнее. В кафэ пустынно. День.
– Ну-да, в пять часов разбухнут кафэ от кавалеров и дам, и будут острить, что костюм дам состоит - из кавалера впереди и из ничего сзади: это совсем не потому, отчего в России и мужчины и женщины ходят кругом голые. И тогда из пригородов, из подворотен казарм, с фабричных дворов - выйдут - пойдут - черные блузники - и где-то соберутся еретики, фантасты и отступники - поэты и художники.
– В этот день мистрис Чудлей принесли телеграмму -