Ублюдок кончил, вздрагивая всем телом, и вышел из нее снова. Тошнотворная желтая жидкость капала с конца его огромного члена.

Потом он перекатил Пэтти на спину и сунул свой агрегат ей в рот, полностью, по самые яйца. Я видел, как растянулись, выпирая, мышцы на ее щеке. Глаза Пэтти по-прежнему были закрыты, и я знал, что, каким-то образом, она все еще прибывает в состоянии сна. Эта тварь трахала мою жену без ее ведома, против ее воли, и не давала ей проснуться.

Он кончил еще раз, хихикая, спрыгнул с кровати, отсалютовал мне, приставив большой палец к своему носу, и выбежал из спальни. Через минуту, я услышал скрежет в каминной трубе. Потом простучало по крыше и стало тихо. Откуда-то издалека ветер донес до меня, обрывок свиста рождественской мелодии.

Утром Пэтти ПРОСНУЛАСЬ счастливая и посвежевшая и сразу бросилась к камину увидеть свои подарки. Она смеялась и визжала от восторга, перебирая содержимое своего рождественского чулка.

Мне хотелось изо всех сил двинуть ей в рыло, выколотить из нее все дерьмо. Я обвинял ее в том, что случилось, хотя, какая-то часть меня понимала, что все произошло не по ее воле. Но глубоко внутри осадок остался, иррациональное чувство того, что моя жена мне изменила. Что этой ночью ее трахал кто-то, или что-то другое.

В то же самое время куски головоломки сложились у меня в голове, и все встало на свои места. Теперь я знал, что приходило на смену леденцам и игрушкам, когда мы оставляли позади наше детство. Теперь я знал, что Санта дарил на Рождество взрослым.

Я смотрел в невинные глаза своей жены. Они искрились счастьем, восторгом, и неподдельной радостью праздника.

Но для меня это Рождество превратилось в ад.

Я размышлял об этом весь день и решил — у меня есть год, чтобы убедить ее в том, что Санта Клаус не существует. Что сначала ее родители — а теперь вот я — наполняли ее чулок подарками. У меня год на то, чтобы сокрушить ее веру. Год, чтобы превратить ее в нормальную, разумную, неверующую в сказки взрослую.

Тогда мне казалось что это целая куча времени.

Но ВОТ УЖЕ март. После трех месяцев бесконечных попыток промыть Пэтти мозги, ее вера в Санту по-прежнему незыблема как скала.

А в последние дни, она все чаще говорит о Пасхальном Кролике.

Бля, я не знаю что делать.

(C) Waiting for Santa by Bentley Little, 1984

(C) Павел Павлов, перевод

Теперь она хотела быть хиппи.

Это было уже слишком. Эл смирился с ее прежними прихотями и капризами, с ее непродолжительными набегами в мир моды и флиртом с модной жизнью элиты. Но он не собирался позволять этим грязным, вонючим, бородатым, длинноволосым, обутым в сандалии с протекторами уродам наводнить дом только потому, что Конни теперь хотела присоединиться к отбросам человечества, которые по какой-то безбожной причине, казалось, были нынешними культурными законодателями мод нации.

"Народ". Это была ее фраза в данное время. Она хотела быть единой с народом, помочь народу обрести власть, остановить войну, навязанную народу. Народ, народ, народ... Неважно, что она была богатой сукой, живущей в особняке своей мамки и не отработавшей ни одного честного рабочего дня в своей жизни. Она не понимала, что за люди находятся рядом с ней, пока они не сделают ей какую-нибудь гадость. В очередной раз у нее открылись глаза, и она собиралась в этом новом образе сделать себя защитником простого человека, революционером для своего времени, поставляя финансовую поддержку группам и организациям, которые были слишком передовыми и прогрессивными для традиционной Америки, чтобы их признали.

Через полгода она, вероятно, покончит с этим и перейдет к чему-то другому, к следующему тренду, но пока она хиппи, она будет предана этому делу. Она не была бы собой, если бы не посвятила себя этому. Она полностью погружалась в свои новообретенные интересы, какими бы скоротечными ни оказались эти увлечения, и хиппи не стали исключением.

Только на этот раз он не собирался с этим соглашаться.

Дело было не только в том, что он находил детей цветов эстетически отталкивающими (хотя он так и считал), но и в их системе ценностей, против которой он возражал, в их неприятии всего, что ему было дорого. И он не одобрял всей их антивоенной деятельности, их... агитации. Его собственный сын Джимми был там, во Вьетнаме, и он гордился мальчиком. Но в последнее время ему стало стыдно за свои убеждения, за моральную поддержку собственного ребенка - и это ему совсем не нравилось. Только вчера какой-то женоподобный парнишка в рваных джинсах и в чем-то похожем на обрезанное муу-муу [12] своей мамы затеял с ним скандал, в конце концов заставив Эла признать, что он не знает, почему американские войска постоянно направляются во Вьетнам. Это не имеет значения, пытался он сказать парню. Когда твоя страна просила вас что-то сделать, вы это делали. Вот что значит быть американцем. Но маленькая тайная часть его чувствовала себя неловко из-за того, что что-то - что угодно - из того, что сказал парень имело смысл, и что мальчик действительно смог вырвать признание из него.

Он чувствовал себя предателем по отношению к своему сыну. Каким бы крутым он себя ни считал, даже он был испорчен радикализмом, охватившим страну.

Вот почему внезапное приятие Конни этого образа жизни так сильно задело его за живое. Конни была слаба, притягиваясь, как булавка, к магниту, к любой моде, которая появлялась. Только эта причуда с силой цветов была гораздо опаснее, чем те, что были раньше. Дело было не только в внешнем лоске, но и в самой сути. Она включала в себя модели поведения, образы мышления.

На кухонном столе лежала записка от Конни, и Эл, не глядя, сунул ее в карман пальто. Он вышел в фойе забрать сегодняшнюю почту. Проходя мимо, бросил взгляд на семейные портреты на изогнутой стене.

Ее мать была звездой. Как и ее тетя. Но Конни была знаменита только тем, что была знаменита. Она наслаждалась всеми привилегиями, не обладая ни одним из талантов. Она без особого энтузиазма сходила на несколько прослушиваний - в прошлом году на роль задушевного друга Блофелда в фильме "Живешь только дважды" [13] , а в начале этого года - на небольшие роли в фильмах "Даффи" и "Себастьян" [14] , - но роли ей не достались, да она и не очень хотела. Конни не знала, чем ей заниматься, и в этом была вся ее проблема.