— Какого еще Подбырина? — удивился Данзас, который был уже явно не в себе от волнения, — Поручика Подбырина? Которой взорвался насмерть, пытаясь сделать мортиру из канализационной трубы?

— Нет, его далекого потомка, мой друг, — объяснил Сагануренов, — Того, который сделал лучший пистолет в мире. Впрочем, забудь. Неважно.

— На позиции, господа, — потребовал д’Аршиак.

Сагануренов медленно отсчитал пять шагов от своего барьера, а когда обернулся, то увидел, что Дантес уже на позиции. Сам Сагануренов с удовольствием застрелил бы Дантеса прямо сейчас, еще до команды к началу дуэли, но он сомневался, что Пушкин бы так поступил.

— К барьеру! — скомандовал Данзас, швыряя в сугроб перчатку, — Стреляйтесь, господа.

Дуэлянты начали сходиться, Сагануренов понимал, что из дуэльного пистолета дальше, чем с пятнадцати шагов не попадешь. А еще он знал, что Дантес смертельно ранил Пушкина, не дойдя шага до барьера. Поэтому Сагануренов выстрелил, когда Дантес был в трех шагах от барьера, а сам Сагануренов — в двух. Помня об английской кирасе, он стрелял в голову. Пуля сбила с Дантеса фуражку.

— Bon tir, monsieurPouchkine! — рассмеялся Дантес и всадил Сагануренову пулю в живот.

Кишки скрутила острая боль, Сагануренов заорал и повалился на снег, пистолет выпал из его руки.

— Зовите извозчика! — закричал Данзас по-французски, бросаясь к Сагануренову, — Все, господа, все.

— Нет, не все, — прошипел сквозь ослеплявшую и крутившую кишки боль Сагануренов, — Я могу стрелять! Дайте пистолет, в мой набился снег!

— Оружие не меняют, мы так не договаривались, — заметил д’Аршиак.

— Дайте Пушкину мой пистолет, — предложил Дантес, — Возможно с ним ему повезет больше.

Данзас помог истекавшему кровью Сагануренову, который ощущал, что сейчас потеряет сознание от боли и шока, подняться. Д’Аршиак подал ему пистолет Дантеса, сам Дантес все еще стоял на своей позиции.

— Я к вашим услугам, — сообщил Дантес, сунув два пальца руки под мундир, как обычно делают французские офицеры на парадных портретах.

— Отойди, — приказал Сагануренов все еще суетившемуся вокруг него Данзасу.

Данзас отбежал, а Сагануренов понял, что без поддержки друга он стоять не сможет, что боль его сейчас вырубит. Но прежде чем упасть назад в уже залитый кровью снег, Сагануренов все же успел выстрелить. Пуля пробила насквозь ладонь Дантеса, которую он держал на груди, а потом, наткнувшись на что-то твердое, упала в снег, лишь порвав мундир француза.

Сагануренов закричал, барахтаясь в снегу, во рту у него был невыносимый вкус горечи, из распоротого живота лезла кровь вперемешку с дерьмом. Потом все утонуло в темноте.

Сагануренов мучительно умирал еще почти два дня, периодически проваливаясь в беспамятство. Ему приносили какие-то покаянные письма к императору, написанные за него другими, но он их все послушно подписывал, ради жены, детей и друзей. Он подписал даже письмо к Дантесу, где прощал его. Данзас не соврал, император озаботился подготовкой документов для спасения своего агента еще до того, как Сагануренов умер. Смерть пришла к Сагануренову в беспамятстве, так что он пропустил сам момент умирания. Просто он вдруг понял, что уже мертв. И все.

***

1233

Теперь Сагануренов сидел на коне посреди леса, огромного, страшного и заколдованного. Это был самый край мира, неведомые земли чудовищ из страшных снов, где сказки оживали и нарастали мясом. Лес был глухим и темным, а их небольшой отряд собрался на поросшем соснами холме.

Сагануренов смертельно устал и едва держался в седле. От дурной пищи его уже много дней мучил кровавый понос, он почти не спал, он увидел смерть многих своих друзей, и рука была сильно ушиблена ударом русского кистеня. Но он все еще мог держать меч, а другой меч, красный и под крестом тамплиеров, был нашит у Сагануренова на плаще. И поэтому он должен был сидеть в седле и должен был сражаться, потому что брат Ордена меченосцев не может сдаться. Если он сдасться — основы мира поколеблются, и не останется ничего. Сагануренов сжал зубы, прогоняя прочь усталость и отчаяние, и мрачно слушал, как русские ругаются с главой отряда помазанным рыцарем Ордульфом.

— Вернемся в Изборск и возьмем его! — орал псковский князь Ярослав на довольно сносной для этих мрачных мест латыни, — Я не затем натирал себе задницу в седле, чтобы глядеть на эти сраные сосны! Я хочу назад свой город. А сына шлюхи Вячеслава я желаю отправить назад его мамке в Новгород, по кускам.

— Вячеслав в Пскове, — уже не в первый раз устало повторил Ордульф, — А в Изборске его люди. И их больше раз в пятнадцать. Мы там все поляжем, мой князь.

— В Псков за этим трусливым червем мы наведаемся после, — не согласился Ярослав, — Пусть там пока хорошенько продристается от страха, пока мы едем. А в Изборске горожане откроют нам ворота. Они меня любят! Им не нужно новогородское зверье, им нужен их князь. Там все воеводы — мои люди.

— Так было, пока не подошли люди Вячеслава, — заметил священник Бернард, — Но ни один воевода не поддержит тех, кого меньше. Не все столь отважны, как вы. Мы вернемся после и победим. Но сейчас нужно отступиться, князь.

— Не будь ты духовного звания, я бы тебе башку снес за такие речи, — рассвирепел князь Ярослав Владимирович, — Как ты смеешь предлагать мне отступиться? Я не умею убегать, не научили. Я ваш сюзерен, у меня есть папская булла, так что пока вы находитесь на моих землях, вы будете мне подчиняться, как и положено добрым вассалам! Мы вернемся в Изборск и возьмем его! А там, уже за городскими стенами, можете рассуждать об отступлении сколько влезет. Но не раньше, чем я воссяду в Изборске!