– Вчера сорвал джек-пот, – говорил Леня. – Угадай, какую водку мне принесли сослуживцы.

– Даже представить не могу.

– Винокур.

– Винокур?

– Да, Винокур. Впрочем, сейчас все увидишь.

Мы дошли до общаги и, по воле лестницы, оказались в Лениной комнате, а правда оказалась на его стороне. С этикетки водки действительно смотрел довольный Винокур. На закуску у Лени нашлись почти завядшие яблоки. Мы сидели, пили, разговаривали как в последний раз, не зная, что этот раз и будет последним. Водка оказалась на удивление приятной, хотя возможно это было связано с моим ранним опохмелом.

– Куда едешь? – спросил меня Леня.

– На юг. Решил все-таки на юг.

– Были другие варианты?

– Думал, уеду либо в деревню, где буду тихо писать, либо к морю. Море оказалось привлекательней.

– Э, друг, в деревне можно было кончить как Горчев. Так что правильно выбрал.

– Ну, Горчев бы из меня не вышел, но спасибо.

Мы говорили о книгах, бывших женах и о спектакле, который готовил Леня.

– Один мужик обратился с собственноручно написанным материалом. Говорит, написал историю своей жизни. В трех актах. И, угадай, что на первом плане? Правильно – любовная линия из детства, – делился он.

– Да уж. Мы все пишем и пишем, а получается все одно и об одном.

– Это правда.

Закончив со вторым за день Винокуром, Леня достал пластинку «Умки и броневичка» и запустил проигрыватель. В воздухе запахло мокрым табаком. Леня, быстро охмелевший, заснул на второй песне, и я потихоньку вышел.

Сейчас он стал известным московским режиссером, поставил модный спектакль «Конец света», а я… не знаю, что я. Ни Горчевым не стал, ни кем бы то ни было еще.

***

Тоска заметила мои передвижения и, недолго думая, выдала новый трюк. Мне стало казаться, что я вижусь не с теми и не так, как надо. А как надо, охмелевший разум не смог сложить в цельное предложение.

Я прошелся по общаге и вспомнил, как хотел встретиться со своим старым приятелем, Ивановым, с которым учился в одной студенческой группе. Он тоже хотел встретиться, звал меня к себе, но я никак не позволял себе этому свершиться. Что я могу сказать об Иванове? Ничего хорошего, ровно как и ничего плохого. Он был одним из тех, кто смеялся над моими шутливыми рассказами на уроках драматургии. Я же был одним из тех, кому нравилась музыка, которую он писал. Сейчас он стал большим диджеем, а раньше был простым тусовщиком, и пытался написать сценарий к своему первому фильму.

– Так в будущем будет заведено, – говорил он. – Встречать станут не по одежде, а по первому снятому фильму.

– О чем же ты хочешь снять?

– О… Иисусе. Хочу экранизировать Тайную вечерю, понимаешь?

– Не совсем.

– Представь. Темные катакомбы, приглушенный свет, легкий волнующий бит, все танцуют, льется вино, но только одному наплевать на творящийся праздник. Он думает… вот только о чем он думает я никак не могу придумать.

Он жил в другом крыле общаги. Его комната была похожа на гарлемские трущобы – одежда, непонятно откуда снятые дорожные знаки, темнота и музыка, музыка и темнота. Но, пробыл я у него недолго. С высоты, а, точнее, из глубины своего опыта, я как мог подсказал ему о сценарных связках и склейках, и мы распрощались.

– Приходи завтра, может чего еще придумается, – предложил он.

– Я уезжаю. Насовсем.

– А, ну, тогда бывай.

Мы обнялись, он был мягким, от него приятно пахло чем-то кальянным. Он ушел писать, фантазировать, слушать, смотреть. Я ушел трезветь, или, возможно продолжать пить. Нет, определенно продолжать пить. Я уже говорил, что в основном и в общем – моя память – это сосредоточение моих загулов, часто – стыдных, редко – теплых и душевно приятных.

Я шел по морозному февральскому вечеру, пил уфимский бальзам и думал, думал, думал. Думал о тех, с кем виделся, о тех, с кем хотел увидеться, о тех, с кем не увижусь больше никогда, а если и увижусь – буду не тем и не таким, да и они будут другими, более думающими, более грустными, что ли. Время идет, как шло и ранее, а мы смотрим друг на друга и не говорим о том, что в общем знаем. В воздухе постоянно витает секрет Полишинеля, но мы предпочитаем молчать о нем, предпочитаем молчать о совместно прожитой памяти.

***

Поэтому я не захотел ждать утра и трезвого стыда за что-то невольно сказанное вслух. Я вышел на трассу и стал ловить машину, но на призыв моего темного образа никто не останавливался. «Надо было хотя бы купить светоотражающие наклейки», – слышалось из потемок разума. Со стороны невидимой тоски. Я выпил еще, допил бальзам до конца, хороший, уфимский бальзам, лег в сугроб и сжался в свою куртку изо всех сил, как в последний раз в жизни.

Что меня ждало на юге? Поиск жилья, работы, поиск счастья, поиск места для быта, для досуга, поиск вдохновения, поиск письма, поиск языка, поиск, поиск, поиск.

«Попрощались, прощание, прощайте» – не унималась тоска. Я посмотрел на темное, забитое выхлопами уральское небо и, как бы невзначай, заплакал. Плакал я недолго. Потом встал, отряхнулся, и на первой же попутке уехал на юг.

***

Трамваи резко остановились. Во всем городе выключился свет. Остановились и рабочие, укладывавшие асфальт, но не из-за электричества. Просто так. На перекур.

Двор уже был заасфальтирован, но одно место оставалось не тронутым. Из под ярко черного огнедышащего асфальта виднелось …ТЯ …ТИ.