— Вы будете к Рождеству в Италии?

— “Авентино” прибывает в Геную двадцать второго, а двадцать третьего мы будем в Риме.

Пенделли уезжали в отпуск на два месяца, и этого было достаточно, чтобы выбить его из привычного полусонного состояния, к тому же теперь можно было смотреть со стороны на то, что происходит в России. Он даже испытывал желание говорить сейчас обо всех этих делах, чтобы еще глубже почувствовать радость отъезда.

— Вы приехали сейчас из Новороссийска, Джон? Это правда, что там на прошлой недели съели каких-то детей?

— В милицию поступил донос. Милиционеры направились по указанному адресу и нашли в погребе человека, который сидел возле бака, где лежали останки его жены и дочери. Он так яростно защищался, что пришлось с ним покончить. Человек явно был не в своем уме.

— А вы что на это скажете, Адиль бей?

— Ничего не скажу.

— Наш друг Адиль очень изменился за три месяца, — с восхищением сказала г-жа Пенделли. — Сперва я думала, что он не выдержит. И вот, как видите, привык. Даже, мне кажется, пополнел.

Она была права. Адиль бей пополнел. Но это была нездоровая полнота, которая старила, взгляд же его стал тяжелым и затуманенным.

— Словом, вы здесь в одиночку будете представлять весь дипломатический корпус.

Консул вежливо улыбнулся. С тех пор как он каждую неделю приходил к итальянцам играть в бридж, г-жа Пенделли держалась очень ласково. Она как бы взяла его под защиту и не позволяла мужу дразнить его.

— Ну, мы вас покидаем, — сказал Джон, допивая виски. — Надеюсь, мы еще увидимся до вашего отъезда? Впрочем я приду провожать вас. Идете, Адиль?

Джон был, как всегда, полупьян. Они надели плащи и галоши и зашлепали по грязи, дождь хлестал в лицо. С начала осени дождь лил ежедневно без передышки, без единого солнечного луча, и некоторые улицы превратились в бурные потоки.

— Послушайте-ка, Адиль…

Поблескивая мокрыми плащами, они время от времени наталкивались друг на друга, когда пытались обойти лужу или один из них начинал скользить — Вы ведь пьете, а?

— Нет! Почему вы спросили?

— Да просто так. Заглянем на минутку в бар?

Адиль бей прекрасно знал, о чем думает Джон. Г-жа Пенделли была права, он очень изменился, а американец думал, что это влияние спиртного Но все было не так. Адиль бей сам не мог бы объяснить, как это с ним произошло. Началось в тот день, когда был убит турок, переправлявший людей через границу. Адиль бей тогда очень разволновался, а потом вдруг стал совершенно спокоен, как будто в нем лопнула какая-то пружина.

Назавтра он ничего не сказал Соне и весь день с ней не разговаривал. В течение следующих двух недель он ни разу не позвал ее к себе. Проведя время в полнейшем одиночестве, он приобрел мягкую невозмутимость, которую Джон счел результатом постоянного пьянства.

Просто, сам того не желая, он стал ко всему безразличен, точно так же, как все вокруг него, и даже немного больше. Теперь можно было повсюду носить с собой свое одиночество, даже если прийти к другим людям, к Пенделли или в кабинете Иностранного отдела.

Это было как бы защитное облако, в котором идешь с непроницаемым лицом.

Как же он с первого дня не понял, что здесь каждый по-своему закрылся на замок? Джон закрылся рюмками спиртного. Чета Пенделли заперлась на два оборота в своем буржуазном комфорте, который они могли бы перенести вслед за собой даже в пустыню.

А Соня? А Колин? Разве Колин, приходя домой, был хоть сколько-нибудь близок с женой?

В кооперативной столовой каждый ел в своем углу, хорошенько припрятав свои мысли под защиту лба. А толпа? Да разве это была толпа, обтекающая черную фигурку на земном шаре?

И он стал таким же, как остальные, вот и все! У него был свой угол, из которого он теперь посматривал на людей, недоверчиво, как одинокий зверек.

Меж тем Адиль бей и Джон хлюпали по лужам в мокрой тьме, а когда добрались до бара, увидели трех девиц, которые жались у входа. Американец приветливо помахал им рукой.

— Вы их знаете?

Это была красивая декорация, очень мрачная, эту мрачность теперь Адиль бей даже полюбил: сверкающая вывеска освещала угол грязной улицы, косые струи дождя, три девки в резиновых сапогах, с размазанным от дождя гримом, дальше темный порт, кое-где огни на судах, Джон, остановившийся на пороге, с иронией посматривал за Адиль беем.

Оба они были, должно быть, хороши в этот час, мокрые, измученные, всем телом больные от тоски, чувствующие где-то в глубине медленный и неумолимый распад! Они следили друг за другом. Презирали друг друга. Джон окинул взглядом девок, потом Адиль бея.