— Так что, как видишь, я хочу, чтобы вы остались здесь, тогда я смогу продолжить присматривать за ней и разузнать больше о Родине.

Я скрестил руки на груди.

— Почему бы тебе, черт возьми, просто не спросить ее о том, что тебя интересует?

— Потому что у тебя это лучше получается, — улыбнулся он.

— Я расскажу ей.

— Нет, не расскажешь, — Хан склонил голову набок. — Неповиновение правителю ни к чему хорошему не приведет, я уверен, что как только ты успокоишься, то поймешь, что слишком остро реагируешь.

— Кто еще видел нас?

— Только я.

Я развернулся и ринулся к двери.

— Сегодня тебе повезет больше. Надеюсь, она позволит тебе себя раздеть, — крикнул он мне

вслед, а я в ответ показал ему средний палец. Выходя из комнаты, я слышал его смех.

Кристина

Боулдер был не в настроении, когда вернулся.

Я переоделась и была готова спуститься к ужину, но он сказал, что ему не хочется никуда идти.

— Ничего страшного, я могу пойти одна, — сказала я, но он настоял, чтобы нам принесли еду в комнату.

Через полчаса принесли большой поднос со свежеиспеченным хлебом и ризотто из лесных грибов для меня и огромным бифштексом с печеной картошкой и салатом для него.

— Тебя не беспокоит, что животное убили ради того, чтобы ты поел? — спросила я.

— Это естественно.

— Естественно? — спросила я, взбешенная его бессовестностью.

Боулдер ткнул ножом в окно.

— Почему бы тебе не пойти и не спросить птицу, почему она ест червей, или спросить волка, почему он ест милых маленьких крольчат.

— У них нет другого выбора, — сказала я, нахмурившись. — У них нет совести, а у тебя должна быть.

— Откуда, черт возьми, ты знаешь, что чувствуют и о чем думают животные?

— Я знаю, что они не жалеют об убийстве другого вида.

— Вот именно, потому что это заложено природой. Мы тоже часть природы и на протяжении тысячелетий охотились и ели животных. В этом нет ничего нового и нет ничего плохого. — Боулдер откусил еще кусочек.

— На Родине это преступление.

— Я знаю, ты говорила мне об этом, когда впервые увидела, как я ем мясо, но вы, мамаши, все такие неженки, вы не знаете, что теряете.

— Мы по-прежнему наслаждаемся вкусом мяса. Просто оно выращивается в лабораториях, и ни одно животное при этом не умирает.

— Ты закончила? — он наградил меня суровым взглядом. — Я пытаюсь насладиться своим бифштексом, этот олень был превосходен на вкус, пока ты не начала портить мне аппетит разговорами о лабораторном мясе. Это просто отвратительно.

— Ты выглядишь чересчур напряженным.

— Вполне возможно.

— Скажи, если я действую тебе на нервы или что-то в этом роде, — попросила я, пытаясь понять, что я сказала не так.

— Дело не в тебе.

— Тогда в чем?

— Я хочу вернуться домой и взять тебя с собой, но Хан отклонил мою просьбу.

— Ааа, понятно, — я отложила вилку. — Где ты живешь?

— У меня есть остров к западу отсюда. Он называется Остров Виктория, и он в полном моем распоряжении, если не считать нескольких сотрудников.

— Он далеко?

— Примерно пятнадцать минут на гибриде.

— Тогда почему Хан хочет, чтобы мы остались?

Я не получила ответ и вернулась к своему ризотто.

Боулдер молчал. Казалось, у него было куча забот, плюс ко всему он продолжал хмуро оглядывать комнату.

Уставшая после долгого дня раскопок, я рано отправилась в постель, прихватив с собой ридер и продолжив чтение своего романа «Гордость и предубеждение».

Боулдер решил посмотреть фильм и надел свои киношные очки и наушники, растянувшись на лежаке.

— Что ты смотришь? — спросила я.

— Что? — он вытащил наушник и сдвинул очки на лоб.

— Что ты смотришь? — снова спросила я.

— О, это просто старый фильм.

— О чем он?

— О войне.

— Звучит не очень, — поморщилась я.

— А мне нравится, — усмехнулся он. — Много крови и жестоких подробностей. Круто. Но знаешь, что меня всегда изумляло в этих старых фильмах?

— Что?

— Каждый раз, когда наши предки представляли себе будущее и снимали фильм о нем, как этот, — он указал на очки, — будущее было либо адом с выжженными руинами, либо чем-то очень скучным и глянцевым.

— Знаю, мы с Кайей тоже это обсуждали, — кивнула я. — В их представлении будущее всегда такое стерильное и бесцветное, как если бы мы не ценили искусство и цвета так же высоко, как поколения до нас.