Коридор Хогвартса.

Давно надо было сюда наведаться. Просто я не решалась привлекать внимание Дамблдора и портить возможный союз, да и Дэдпул советовал выждать. Но сейчас их нет и уже всё равно.

Сосредоточиться. Забыть про мокрую одежду, комок в горле, боль и унижение. Трижды пройти по коридору.

Открыть появившуюся дверь.

Быстро забрать единственный предмет в комнате.

Вылететь наружу от мощного удара.

Я пробила стену, упала с высоты семи этажей замка, рухнула прямо на каменную площадку — но не погибла. Даже не сломала позвоночник.

— Когда ты уже поймёшь, доченька, что вся твоя жизнь зависит от меня? — папа медленно опустился рядом. Похоже, инопланетяне ничего не сумели с ним поделать, даже плечо выглядело невредимым. — Я спас тебя тогда, когда ты рванула довериться незнакомому человеку, помнишь? Я дал тебе крышу над головой, еду, одежду, возможность учиться, и чем же ты отплачиваешь? Другие отцы, знаешь ли, своих дочерей ни во что не ставят, на панель выгоняют или сами насилуют. Или беспробудно пьют, продавая всё нажитое. Хочешь, чтобы так же было?

Я молчала. Осталось дождаться удобного случая.

— Когда я спрашиваю, то хочу услышать ответ, — папа схватил меня за свитер и поднял, а затем вновь ударил. — Или ты думаешь, что тебя спасут? Одни уже попытались, и их больше нет. Мы тут надолго, и я не отстану, пока не услышу ответ.

Я молчала, и он ещё раз меня ударил, теперь оттлокнув обратно на камни.

— Здесь нету либералов и их визгов о домашнем насилии. А я в любой момент могу тебя вылечить и даже воскресить, так что не надейся на спасение. Или у тебя припасён ещё один осколок? — он ухмылялся так, словно происходило что-то забавное. — Ну вонзи в меня, попробуй. Я тогда такое тебе устрою…

Нет, осколка у меня нет. Есть кое-что интереснее. Он так ничего и не заметил — или заметил, но не обратил внимания. И всё, что надо…

— Папа… — я встала и смело посмотрела на него. — Твой СССР… если это место, где тебя и таких, как ты, одобряли и привечали… то я сделаю всё… чтобы о нём забыли навсегда!

Он не сразу понял и поверил в то, что услышал — это дало мне время вытянуть вперёд левую руку и оттопырить средний палец, подкрепив жест самой широкой улыбкой, что смогла из себя выдавить.

Я могла в точности сказать, как он себя чувствует. Лишающий разума гнев — неуважение, оскорбление священной коровы, насмешка — перетекает в желание раздавить и уничтожить.

Раз уж потом без проблем воскресить.

До сих пор он бил меня рукой без Перчатки. Но сейчас не только замахнулся ею, но и зажёг все Камни. Наверняка чтобы я прочувствовала наказание за свои слова.

Средний палец я не опустила — и папа, разумеется, ударил именно по нему.

И нацепленное на палец кольцо вспыхнуло фиолетовым.

Мы застыли, словно скованные невидимыми узами. Папа не мог, а я не хотела отвести руку, и сияния между нами перетекали друг в друга.

Не знаю, сумела бы оригинальная Труба Мордевольта похитить силу Камней, но Выручай-комнату я попросила дать то, что сможет.

И та не подвела.

Сама Перчатка начала медленно разрушаться, а её осколки полетели ко мне. Сначала они тоже обвили руку, но затем частью стёрлись в золотую пыль, частью обвились вокруг среднего пальца уже правой руки, воплощаясь в ещё одно кольцо. Шесть цветов пробежали по его ободку и слабо засияли, готовые служить.

Папа уже понял, что происходит, изо всех сил пытался вырваться — но эти силы также перетекали в фиолетовое сияние, с каждой секундой уничтожая всё больше шансов на успех. А когда удалось, то он сделал шаг назад, другой, пошатнулся и сам рухнул на колени.

Я первым делом просушила одежду, затем изгнала из себя болезнь — частички Карнажа на всякий случай оставила. Убрала боль, утолила голод с жаждой, восстановила силы. Камни слушались беспрекословно и были готовы на куда более великие стремления, но пока что надо решить насущный вопрос.

Папа резко постарел и ослабел, всё ещё стоял на коленях и улыбка его исчезла, сменившись чистой ненавистью. Но только так с ним и можно было поговорить — обезоружить, заставить склониться перед силой. Только так есть надежда, что он выслушает.

— Я раскаиваюсь перед тобой, папа. Я действительно, вот честно не хотела тебя убивать.

Он удивился — может, действительно выслушает.

— Но ты не просто оскорблял то, что мне дорого, ты хотел это забрать. Не понимая, насколько оно важно для меня. И это был не первый случай, ибо, папа… я благодарна тебе. Я невероятно благодарна за то, что ты спас меня, я благодарна за всё, что ты сделал для меня, я просто благодарна. Но почему в ответ на мою благодарность я должна была получать унижения, избиения и ненависть? Почему вы решили, что если я задолжала вам, то об меня можно вытирать ноги?