— Ты бросишь здесь меня одного?

— А разве нас когда-то было двое? Посмотри-ка внимательней.

— Куда посмотреть… что… что такое…

Гордас принялся тереть руками глаза, но зрение померкло – неподвижная фигура Садовника перед ним будто осунулась и уменьшилась, длинный некогда плащ превратился в истлевшие лохмотья. Гордас выпрямил дрожащие ноги и, рывком поднявшись с колен, присел на каменную плиту рядом со своим проводником. Осталось лишь сдернуть с него капюшон и увидеть наконец истинный облик недавнего собеседника – высохший труп, готовый рассыпаться при малейшем неловком прикосновении.

Не возможно было поверить, что эта дряхлая мумия еще недавно двигалась и даже говорила. Гордас глухо застонал и ничком свалился на землю, а потом принялся в бешенстве кататься по ней, загребая полные ладони песка. Обессилев, мужчина приподнялся на локте и еще раз вгляделся в размытые черты мертвеца.

Сколько же лет он сидит неподвижно на своем каменном ложе... И какая сила заставляет это иссохшее тело подниматься и пестовать свой костяной сад... Чья извращенная воля не дает покоя усопшему, и кем был он при жизни - магом или правителем? А, может, жрецом древнего народа, прежде населявшего эти земли... О том знают лишь желтые пески, но они умеют надежно хранить свои и чужие тайны.

Следующий взгляд его упал на веревку, свисающую с рукотворного столба, испещренного незнакомыми письменами. «Это просто и быстро… Но что за последней чертой… Если совсем ничего, тогда и в смерти тоже нет никакого смысла. Зачем же спешить, раз она сама ко мне не торопится».

Дрожащими руками Гордас набрал мутноватой воды в бурдючок, укрепил за поясом нож, поправил на голове повязку от жгучих лучей Антарес и отправился дальше. Толстая перламутровая змея дважды обвила плечи Садовника и, поднявшись выше, изящно протиснулась в пустую глазницу черепа.

Узкий язычок твари порхал между ядовитых зубов, а острые зрачки больших выразительных глаз еще больше сузились, провожая фигурку одинокого путника.

А Гордас все шел и шел, пока не упал и не выпил остатки воды, потом пытался ползти, скоро впал в забытье, но, очнувшись от ночной прохлады, двинулся дальше. Уже все равно в каком направлении... А когда, спустя еще один день, жажда стала особенно невыносима, Гордас скорчился на песке и приготовился уснуть навсегда. И даже не удивился, увидев, как перед его лицом льется поток живительной влаги. Какой реальный мираж!

Заставив себя разлепить припухшие веки, курсант заметил рядом человека. Тот с видимым наслаждением глотал напиток из бутылки с яркой наклейкой, после чего отставил посудину в сторону и обратился к лежавшему на земле Гордасу.

— Осталось совсем немного. Продержись до утра, должен пойти дождь, вон там, впереди, видишь, начинаются горы. Буду ждать тебя в амфитеатре среди скал.

— Оте-ец… о-те-ец... подожди...

— Мне пора. Помни, я слежу за тобой. Я всегда где-то рядом. Ты не один.

Напрасно стараясь подняться, Гордас словно в тумане видел, как человек в военной форме быстрым шагом направляется к летмобилю. Затрудненный вздох… приступ лающего кашля, как будто легкие под завязку забиты песком. Обман… Ему просто померещилось – никого здесь не было, это всего лишь игры умирающего сознания. Надежда высохла подобно плоти старого Садовника.

Но на песке лежала закрытая полупустая бутылка с бесцветной жидкостью, а от нее на ближайший холм вели следы тяжелых армейских ботинок.

Пока Гордас открывал свою находку и жадными, судорожными глотками пил воду, их уже замело.

…Мне снилось кладбище Богов. Кресты, пентакли, пентаграммы, сосцы волчицы, лязг оков, и соль разрушенного Храма, и воздух, пряный и морской. Я шел один. Навстречу мне струились призрачные лица: они хотели помолиться, прося о хлебе и вине, - тянулись призраки ко мне.

И шел слепой я по песку, потом вода меня держала, змея, свое глотая жало, прильнула ласково к виску и чешуей касалась скул. Четвертый день живу без сна, и ночь безжалостно подходит.

Отец… не надо… не сегодня… звезды блестящая блесна уже у рта… и древний час…

Отец, почто оставил нас?

(с) М. Х.

Гордасу казалось, что он умер и ничего плохого с ним случиться уже не может. Правда, зачем-то при сознании еще оставалось тело – легкое, иссушенное пустыней, оно внезапно стало надоедать изрядно поношенной одеждой. Порой ему хотелось избавиться от своей плоти, стянуть ее с себя, как змеи сбрасывают старую кожу негодным чулком.