Я ничего не могла с собой поделать и хохотала до тех пор, пока не села без сил на обочине. Джейми терпеливо подождал минуты две, потом опустился рядом со мной на колени.

— Над чем ты смеешься? — возмутился он. — Это было совсем не смешно! — Но при этом улыбнулся.

Я помотала головой, все еще смеясь.

— Не смешно. История, конечно, ужасная. Просто… я представила себе, как ты там сидишь, упрямый, как осел, стиснув зубы, а из ушей валит пар!

Джейми фыркнул, потом тоже посмеялся немного.

— Ага. Жизнь не так уж проста в шестнадцать лет, правда?

— Так ты помог той девушке, Лири, потому что пожалел ее? — спросила я, когда смогла взять себя в руки. — Потому что знал, каково это?

Он удивился.

— Ага, я же так и сказал. Гораздо легче выдержать несколько ударов в лицо, когда тебе двадцать три, чем-то, что тебя отлупят по заднице на людях в шестнадцать. Раненая гордость болит сильнее любых синяков.

— Ммм. — Я кивнула, соглашаясь. — А я думала… — и смущенно замолчала.

— Думала что? А, в смысле, про меня и Лири? — отгадал Джейми мою мысль. — И ты, и Элик, и все остальные, включая саму Лири. Да только я бы сделал то же самое, будь она простушкой из простушек. — И ткнул меня под ребра. — Хотя я не рассчитываю, что ты мне поверишь.

— Ну, я же видела вас тогда в нише, — защищаясь, выпалила я, — и уж конечно, кто-то же научил тебя целоваться!

Джейми смутился и зашаркал ногами по пыли, опустив голову.

— Понимаешь, Сасснек, я не лучше остальных мужчин. Иногда пытаюсь, но не всегда получается. Помнишь то место из послания святого Павла, где он говорит, что лучше жениться, чем сгореть? Так вот, тогда я уже горел.

Я снова засмеялась, чувствуя себя так легко, как будто мне самой было всего шестнадцать.

— Так ты женился на мне, — поддразнила я его, — чтобы избежать греха?

— Ага. Этим брак и хорош — делает таинством то, в чем иначе пришлось бы каяться на исповеди.

Я опять рухнула.

— Ну, Джейми, я тебя просто обожаю!

Теперь настала его очередь хохотать. Сначала он сложился пополам, потом сел на землю, потом и вовсе упал на спину и так лежал в высокой траве, повизгивая и всхлипывая.

— Что за чертовщина с тобой приключилась? — уставилась я на него. Джейми, наконец, сел, вытирая мокрые глаза, и, тяжело дыша, потряс головой.

— Муртаг был прав, говоря про женщин, Сасснек. Я рисковал ради тебя жизнью, совершил грабеж, поджог, насилие и убийство. В ответ ты всячески меня обзывала, оскорбляла мое мужское достоинство, пинала меня по яйцам и расцарапала лицо. Потом я избил тебя до полусмерти и рассказал тебе про все самое унизительное, что когда-либо со мной случалось, а ты заявила, что обожаешь меня.

Джейми уронил голову на колени и опять захохотал. В конце концов он все-таки поднялся на ноги и протянул мне руку, другой рукой вытирая глаза.

— По-моему, ты не совсем в здравом уме, Сасснек, но ты мне очень нравишься.

Становилось поздно — или рано, зависит от точки зрения. Нам требовалось поспешить, если мы хотели попасть в гостиницу до рассвета. К этому времени я почти оправилась и сидеть уже могла, хотя последствия еще чувствовались.

Мы ехали в дружеском молчании. Погрузившись в собственные мысли, я впервые могла серьезно обдумать, что произойдет, когда — и если — я смогу отыскать дорогу к кругу из камней. Выйдя за него по принуждению, завися от него по необходимости, я — и это невозможно отрицать — очень привязалась к Джейми.

Вероятно, его чувства ко мне были еще сильнее. Сначала связанный со мной обстоятельствами, потом дружбой, а под конец — удивительно глубокой телесной страстью, он никогда даже вскользь не упоминал о своих чувствах ко мне. И все же.

Джейми рисковал ради меня своей жизнью. Возможно, он делал это из верности венчальным обетам. Он обещал защищать меня до последней капли крови, и я верила, что говорил он это искренне.

Меня очень тронули события последних суток, когда Джейми вдруг допустил меня в свои переживания и в личную жизнь — как в детство, так и в более позднюю. Если он действительно испытывает ко мне те чувства, о которых я догадываюсь, что же с ним произойдет, если я внезапно исчезну? При этой мысли исчезли остатки физического неудобства.