— Эй, Джейми, совсем ни к чему было наполовину убивать девчонку. Хватило бы и нежного напоминания. — И потрепал меня по заднице для наглядности, заставив поморщиться. Я сердито зыркнула на него.

— Надранная задница еще никому не наносила большого вреда, — пробормотал Муртаг с набитым ртом.

— И в самом деле, — ухмыльнулся Нед. — Иди посиди с нами, девочка.

— Спасибо, я постою, — с достоинством ответила я, вызвав взрыв хохота. Джейми, усердно нарезая сыр, старался не встречаться со мной взглядом.

Они весь день подшучивали надо мной, и каждый, насмешливо сочувствуя, старался потрепать меня по заднице, но в основном все шло терпимо, и я нехотя вынуждена была признать, что Джейми опять оказался прав, хотя по-прежнему хотела удушить его.

Сидеть я не могла вообще, поэтому все утро пришлось заниматься мелочами — подрубать одежду, пришивать пуговицы…

Это можно было делать, стоя у окна, под предлогом, что мне нужен свет. После обеда, который я тоже съела стоя, все разошлись отдохнуть по комнатам. Дугал решил, что мы отправимся в путь, когда совсем стемнеет. Джейми пошел в комнату вслед за мной, но я решительно захлопнула дверь прямо перед его носом. Пусть опять поспит на полу.

Вчера вечером он вел себя очень тактично — надел ремень и молча вышел из комнаты сразу же, как закончил порку. Вернулся он через час после того, как я легла в постель и задула лампу, и ему хватило здравого смысла не ложиться рядом со мной. Он некоторое время вглядывался в темноту, где неподвижно лежала я, потом глубоко вздохнул, закутался в плед и уснул на полу возле двери.

Слишком злая, расстроенная и физически измученная, чтобы уснуть, я почти всю ночь пролежала, то размышляя о словах Джейми, то борясь с желанием встать и пнуть его хорошенько в одно чувствительное место.

Будь я объективной — чего мне вовсе не хотелось — я могла бы согласиться, что он был прав, утверждая, что я не отношусь к происходящему с надлежащей серьезностью. Однако он ошибался, сказав, что там, откуда я пришла — неважно, где находится это место — жизнь не такая опасная. На самом деле, думала я, он прав с точностью до наоборот.

Просто это время все еще казалось мне ненастоящим; что-то вроде маскарада в нарядных платьях. В сравнении с массовыми механизированными военными действиями, небольшие стычки, которые я до сих пор видела — несколько человек, вооруженных саблями и мушкетами — казались скорее живописными, чем грозными.

У меня были трудности с масштабами. Человек, убитый из мушкета, так же мертв, как тот, что убит из миномета. Просто миномет убивает безлично, уничтожая людей дюжинами, а из мушкета стреляет тот, кто видит глаза своей жертвы. И мне казалось, что это не война, а убийство. Но тогда сколько людей нужно, чтобы назвать это войной? Много, так, чтобы им не требовалось видеть друг друга. И все-таки это война — или хотя бы серьезное дело — для Дугала, Джейми, Руперта и Неда. Даже маленький краснолицый Муртаг имеет свои причины, чтобы быть жестоким, независимо от его природных наклонностей.

А какие причины? Один король вместо другого? Ганноверы или Стюарты? Для меня они по-прежнему оставались именами из школьных учебников. Что они из себя представляли по сравнению с таким немыслимым злом, как гитлеровский рейх? Полагаю, для тех, кто живет под властью этих королей, разница есть, хотя мне она кажется ничтожной. Но с другой стороны, когда это право жить так, как хочется, считалось пустячным делом? Разве борьба за то, чтобы выбрать собственную судьбу, имеет меньшее значение, чем необходимость остановить величайшее зло? Я посмотрела на Джейми, свернувшегося клубком под дверью. Он дышал ровно, но поверхностно; возможно, тоже не мог уснуть. Я от души надеялась, что не мог.

Сначала я намеревалась воспринимать все это поразительное злосчастье, как мелодраму. Подобные вещи просто не происходят в реальной жизни. С того момента, как я прошла сквозь камень, со мной приключилось множество потрясений, но самое ужасное — сегодня днем.

Джек Рэндалл, так похожий и так ужасно не похожий на Фрэнка. Его прикосновение к моей груди неожиданно создало связующее звено между прежней и теперешней жизнями, объединило две эти реальности в одно целое с грохотом, похожим на удар грома. Кроме того, был еще и Джейми: его лицо, застывшее от страха, в окне комнаты Рэндалла, перекошенное гневом на обочине, сжавшееся от боли при моих оскорблениях…

Джейми. Джейми был настоящим, верно; куда более реальным, чем все остальное, когда-либо приключавшееся со мной, реальнее даже Фрэнка и моей жизни в 1946 году. Джейми, нежный любовник и вероломный подлец.

Возможно, в этом и заключается часть проблемы. Джейми так заполонил мои чувства, что все, его окружающее, кажется неуместным. Но больше я не могу игнорировать это. Мое безрассудство сегодня едва не стоило ему жизни, и мой желудок совершил кувырок, когда я подумала, что могла потерять его. Я резко села, решив разбудить его и сказать, чтобы он ложился ко мне в постель. Но стоило мне всем своим весом прижать результаты его творчества, как я не менее резко передумала и сердито шлепнулась на живот.