Смерть Электриона представлялась Ламприеру невероятнейшим событием, но потом он вспомнил Эсхила, убитого ударом по голове черепахой, сброшенной пролетавшим над ним орлом, а затем — известное высказывание Капанея, что в Каппадокии хорошего оратора можно встретить не чаще, чем летающую черепаху. По-видимому, не кто иной, как Капаней, изобрел злосчастное искусство осады, оставив тем по себе немало памятников: Карфаген, о разрушении которого вопил в сенате Катон, Вавилон с его сотней бронзовых ворот и стенами в двести локтей высоты, сцементированными битумом, и наконец, величайший из всех — Александрия, где сожгли книги… Стук шагов на лестнице за его дверью. Это портной. Он так еще и не видел этого человека. Ламприер вернулся к своему монотонному занятию, подписывая и датируя уже готовые статьи.

По прошествии двух дней он тщательно проверил законченные страницы и выкроил время, чтобы написать еще две статьи, как ему было сказано. Он не удивился, когда обнаружил, что оставшееся после этих трудов название следующей статьи, витавшее над страницей, статьи, которая стала бы третьей, если бы он ее написал, было именем Данаи.

— Перебирайтесь через Лидию, вон туда. Ламприер проскользнул на указанное место.

— Очки! — Уолтер Уорбуртон-Бурлей, казалось, был рад встрече. Боксер хихикнул. Они сидели напротив него в карете. Было уже почти четыре часа, канун Рождества, и наступали сумерки. Уолтер продолжил обмен любезностями: Розали шлет вам свой привет. Септимус забрался внутрь, хлопнул дверцей и ударил кулаком по деревянной раме.

— Все, — коротко сказал он, и карета тронулась.

— Она передала мне его самолично, — неестественным тоном заявил Ламприер. Только Септимусу хватило такта не сделать удивленное лицо, наверняка зная, что это неправда.

— Так где же она? — с нажимом спросил Боксер.

— Все, — повторил Септимус — Она исчезла, вам известно? В прошлую субботу. Я заходил к ней, но ее уже не было. Впрочем, у меня есть для вас сувенир. — И он полез в карман. Это оказался один из ножных браслетов. Ламприер увидел перед собой кожу и бирюзу, ее белую лодыжку, привязанную к столбику кровати.

— И где она теперь живет? — поинтересовался у Ламприера Уолтер. Ламприер пробормотал что-то невнятное, Лидия пристально взглянула на него, и он почувствовал, что каким-то образом предал Розали. Сестры по оружию. Но куда она делась? Тут Септимус сказал что-то о ее ногах, и Лидия как будто помимо воли расхохоталась. Атмосфера стала более дружественной. Боксер зажег трубку и стал выпускать клубы пахучего дыма. Уорбуртон-Бурлей выхватил трубку у него изо рта и выкинул в окно. После короткой дискуссии карета остановилась, и все вышли на поиски. Никто не знал наверняка, горит ли она еще. Септимус заявил, что сможет отыскать трубку по одному только запаху. Они отъехали от города уже на несколько миль. Небо было затянуто тучами, и уже почти совсем стемнело. Они разделились и стали обшаривать дорогу. Прошлой ночью шел снег. Остатки его еще заполняли канавы с обеих сторон дороги и, словно буруны прибоя, покрывали лежавшие за канавами поля, бледные и слегка фосфоресцирующие, какие-то неправдоподобные. Некоторые дороги до сих пор так и не расчистили; почта запаздывала. Им повезло, что у них на пути снега почти не было.

Ламприер абсолютно ничего не видел.

— Джон?

Он повернулся. Это была Лидия.

— Вы нашли трубку? — спросил он.

— Нет. Послушайте, Розали действительно приходила к вам?

— Конечно, а то зачем бы мне… — Но тут он заметил серьезное выражение ее лица. Наступило молчание.

— Нет, — сказал он тихо, затем добавил: — Извините. — И оба поняли, что это относится к предыдущему лихому ответу, а не к самой лжи.

— Кто-то ее похитил. Такой странный голос, — сказала Лидия. — Бет и Карин что-то знали об этом, но они тоже исчезли. Это все не слишком меня касается, но все же…

— Бет и Карин?

— Ага! — послышалось с другой стороны дороги.

— В голубых платьях…

— Да…

И он тоже видел одну из них, тогда, перед кофейней. Вот странно… Но Розали там не было. Он рассказал об этом Лидии.

— Разумеется, и какая разница… — начала она, но тут Боксер проревел, что он нашел свою трубку, что она сломана и что Уорбуртон-Бурлей — сукин сын. Все вернулись в карету, и путешествие продолжилось под угрюмое молчание Боксера. Впрочем, время от времени мрачность его рассеивалась, но Уорбуртон-Бурлей тут же принимался дразнить его поломанной трубкой, и он снова погружался в уныние. По-своему это всех развлекало. Но когда они подъехали к имению де Виров, Ламприера вновь охватили дурные предчувствия. На нем был новый сюртук и пальто нелепо розового цвета, которым незадолго до того снабдил его Септимус, взявший для этого случая их где-то напрокат.

— Очень хорошо, — заявил Септимус, когда Ламприер примерил сюртук, и повторил эту фразу еще раз, перелистывая готовые статьи. Собственно, он за ними и пришел.

— Даная? — Он читал последнюю страницу.

— Пока еще не… — Ламприер собирался привести себе в оправдание инструкции, полученные ранее от самого же Септимуса, но тот его не дослушал.

— Ладно, ладно… — сказал Септимус. Все проходило в очень деловой обстановке. Никаких следов загадочной рассеянности, как тогда, когда они расставались у кофейни.

— Так кто же там будет, я имею в виду, кто именно? — оживленно спросил Ламприер, когда в общем разговоре наступило затишье. Но тут карету сильно тряхнуло, и когда они оправились от потрясения, вопрос оказался забыт. Ему пришлось повторить его еще раз.

— Абсолютно все, — ответил Септимус — Друзья и знакомые Тедди и его матери.

По молчанию Ламприера Септимус определил, что его необходимо ободрить.

— Ну, там обычно бывает музыка, много еды, конечно, и зрелища всякого рода…

— Фейерверк, — добавил Боксер, и Ламприер кивнул.