Анури скривилась. И взгляд дядюшки стал ещё более тяжёлым. Укоризненным и… впрямь, что ли, встревоженным?

Неужели… Анури внутренне похолодела. Неужели этот трупоед, Ганерис со своей стаей шакалов, снова приходил?

— Да успею я, успею, — примирительно улыбнулась она, запоздало понимая, чем было вызвано недовольство дяди. — Куда идти?

Нахмуренный лоб почтенного гнома несколько разгладился.

— На Третью линию. Госпоже Миранди, семнадцатый дом, это возле…

Сочувственный настрой Анури мигом слетел.

— Я помню, где это, дядя! — возмущённо завопила она. — Я туда каждую луну заказы ношу! Можно не повторять каждый раз, словно я тупая песчаная крыса?

Дядюшка даже попятился.

— Хм… Ну, я подумал, вдруг ты забыла… — смущённо пробормотал он, вновь принимаясь оглаживать бороду.

— У меня с памятью всё нормально, — отрезала Анунанданари, забирая со стола сумку с заказом.

И, потуже затянув завязки на плаще, двинулась на выход.

Осторожный голос дяди нагнал её уже у двери:

— Золото моё, ты так и собираешься идти?..

— А что не так? — не оборачиваясь, замерла на месте Анури.

— Хм… — дядя, похоже, чувствовал себя неловко. — Ты забыла причесаться…

Анури обречённо закатила глаза. Опять…

Она с трудом сдержалась, чтобы не зарычать — совсем как степной волк, у которого пытаются отнять добычу.

— Дядюшка, я причесалась и переплетать ничего не буду! — сквозь зубы процедила она, не оборачивалась. Знала — если оглянуться в таком настроении, дядя Даматиранад шарахнется от неё, словно у неё не обычные (ну, почти обычные!) гномьи глаза, а какие-нибудь драконьи буркала с огнём в зрачках.

Дядя за спиной тяжело вздохнул.

— Детка, но разве это приличествующая юной хазулари причёска? — обречённо вопросил он.

Видимо, всё ещё надеялся достучаться до неё. Ха! Бесполезная затея. Она не младенец, чтобы её можно было переубедить всего лишь упрёками в неподобающем виде. Тем более что и вид был более чем подобающим: волосы тщательно расчёсаны, часть прядей слева заплетены в девять косичек (справа — только в пять: одна в знак давней скорби о семье, и четыре — для тех, кто принял её в свой дом, дав кров и защиту, по одной на каждого). А вся остальная грива заплетена в две толстые косы по гномьим обычаям и подколота «корзиной».

— Это причёска, приличествующая юной орхинали, — железным тоном отрезала Анунари, пробежавшись мысленным взглядом по своему внешнему виду и убедившись, что никакого непотребства не допустила. Поколебалась — и, смягчившись, примирительно добавила, — и я заплела косы, как принято у вас.

— У нас, — с ещё большей тоской отозвался дядюшка. — Анунанданари, ты дочь подгорного народа, как твоя мать, как сотня поколений твоих предков! Тебе не к лицу бегать с сотней косичек, словно дикой степнячке!

«И вовсе не сотня, а всего четырнадцать», — упрямо ответила Анари — исключительно мысленно, разумеется, не то дядюшку точно хватит удар.

Она невольно подняла руку, пропуская между пальцами жёсткую прядь, переплетённую, как велит обычай, кожаным шнурком. Задержалась на крупной деревянной бусине, вплетённой в самый кончик.

В глазах предательски защипало. Мама не считала зазорным ходить «с сотней косичек», и быть дикой степнячкой, как муж, постыдным тоже не считала. В родном племени Анури никто не шпынял за то, что она «гномка», потомок народа, с которым племена Орх’хар тысячелетиями вели войну. Никто не смеялся ни над её широкими плечами, ни над крупным носом…

Видимо, это манера Хазул — считать себя венцом творения, а всех остальных лишь жалкими подобиями.

— Да плевать мне, дядюшка, — грубо огрызнулась она, справившись наконец с перехватившим горлом. — Я и есть дикая степнячка. Вы с тётушкой знали, кого принимали под свою крышу.

И, пользуясь тем, что дядя онемел не то от возмущения, не то от обиды, ровным голосом проговорила:

— Я пойду, пока не стемнело.

И выскочила за дверь, не дожидаясь ответа.

За срыв и грубость было несколько стыдно. Дядюшка не виноват в том, что её семьи больше нет. Он был добрым и заботливым, никогда не попрекал её ни едой, ни деньгами, хотя потратился на неё, особенно в первый год, прилично. И хотя совсем не обязан был брать её к себе, учитывая, что и мама, и она сама были изгнаны из рода единогласным решением старейшин.

Он просто не привык к тому, что позорный плод кровосмешения, дочь дикого орка, укравшего разум и сердце прекрасной Аминанданари, теперь живёт в его доме. И не собирается расставаться с обычаями своего племени.

***

Когда Гайр вошёл в главную целительскую, большая часть раненых уже мирно спала, окутанная магическими пологами. Лишь над некоторыми хлопотали целители, да раздавал какие-то указания, стоя над постелью жестоко израненного воина, бледный до прозрачности Лерон.

Увидев Гайра, он махнул рукой — дескать, подожди. И, лишь закончив наставлять младших целителей, двинулся навстречу другу.