Третий Страж отказался.

А потом слухи о проклятии перестали быть слухами. И сны стали повторяться всё чаще.

Тогда он ещё не осознавал, что лишь часть из приходящих в его голову мыслей принадлежит ему.

А кошмары, в которых неизвестные голоса нашёптывали ему страшные вещи, обещали место старшего наследника, титул, пост Третьего Стража империи, завлекали и угрожали — эти кошмары стали приходить всё чаще.

Потом погибла Карилли. И тогда он поверил, что проклятье, о котором твердили все вокруг, действительно существует.

А голоса, словно смерть жены подстегнула подступающее безумие, стали ещё громче. Шёпот превратился в настойчивый, яростный приказ: «убей-убей-убей-убей»… Убей проклятого, иначе увидишь, что будет. Убей Утратившего Путь, спаси свою семью! Убей. Убей.

И, что страшнее, эти угрозы стали сбываться.

В ночь после похорон он впервые был близок к тому, чтобы подчиниться этим голосам.

***

«Не понимаю, как я мог не понять ещё тогда, что происходит», — с трудом прерывая поток воспоминаний, подумал он, обращаясь к магу. Вспоминать ночь, когда он чуть было не убил Ниари, было слишком тяжело. — «Возможно, это тоже работа этого… поводка. Я был уверен, что все эти мысли принадлежат мне. Тогда они и впрямь больше всего походили на взбунтовавшийся внутренний голос…»

— Не позволить понять — одна из основных задач контрольной магии.

Ответ был почти автоматический: маг, слушая эту «исповедь», видимо, делал какие-то выводы, строя дальнейший план.

«Да, я тоже понял это. Позже. Постепенно эти голоса стали… обретать плоть, что ли? Становиться отчётливо чужими, принадлежащими кому-то — не мне. Я всё лучше отличал их от своих собственных мыслей. Тогда же я понял, что не могу никому рассказать о них. Они не способны были читать мои мысли. Я мог сколько угодно вынашивать планы борьбы, мог отвечать им, угрожать в ответ, задавать вопросы — они не слышали. Но стоило мне заговорить вслух, или попытаться что-нибудь написать, или решиться использовать один из шифров или артефактов, которые существовали как раз на случай навешивания поводка… В тот же миг мне в голову словно втыкалась раскалённая игла. Чем ближе к раскрытию тайны я был — тем сильнее становилась боль. А главное — после второго приступа я понял, что сразу после моих слов с кем-то из моих близких случается беда. Словно проклятье, в котором обвиняли Ниари, на самом деле было завязано на мне».

Он задумался, восстанавливая в памяти самые серьёзные из «несчастных случаев». Усилием воли подавил всколыхнувшийся в душе страх, напоминая себе, что он теперь мёртв, и никакие голоса больше не в силах проследить за ним. И решительно продолжил:

«Не знаю точно, что было нужно этим «голосам» по-настоящему. Мне повторялся, если подумать, лишь один приказ: убить всех, кто преграждает мне путь к месту старшего наследника. Менялись лишь кары, которыми грозили мне, если я откажусь подчиняться. Почти всё обещанное мне удалось предотвратить. Хотя среди воинов крепости я приобрёл славу неуравновешенного параноика, а отец… Третий Страж окончательно перестал доверять мне».

Наилир действительно перестал доверять. И Гайр даже не мог осудить его за это. Получение контроля над заветным «Защитником» стало его навязчивой идеей. Он не знал, удастся ли с помощью древнего артефакта контроля отследить владельцев «внутреннего голоса» — зато точно знал, что с этим артефактом никто больше не сможет подобраться на расстояние, достаточное для удара, ни к Тилле с Илларом, ни к матушке Элари, ни к самому Третьему Стражу. Но его настойчивость сыграла прямо противоположную роль. Упрямый старик, вместо того, чтобы дать ему в руки инструмент защиты своей семьи, принялся проверять каждый его шаг.

И в какой-то момент Гайр не успел угадать, где и как будет нанесён удар.

«Яд просто появился позавчера в одной из потайных ниш в стене. Я не смог найти того, кто его подложил. На следующий день мои дети пропали в лесу. А мне в очередном сне было приказано подлить яд в вино тестю. В обмен было обещано вернуть детей живыми».

Он замолчал, пытаясь справиться с силой обрушившихся воспоминаний. Страх, отчаяние, ненависть, чудовищное осознание того, что на этот раз у него не осталось иного выбора, кроме как подчиниться…

«Тогда я, наконец, понял, что дальше тянуть нельзя», — через силу признался он. — «Я давно думал об этой возможности. Если кто-либо из членов семьи имперской Стражи погибнет насильственной смертью, или будет казнён за измену, Император объявляет над Башней опеку. Двадцать лет полного контроля за всем, что происходит в башне. Полноценное расследование, с допросом всех присутствующих амулетами считывания памяти. Решение всех важных вопросов только через канцелярию Императора, включая политические решения, хозяйственные заботы и даже браки детей. Ни один заговорщик не рискнёт продолжать свои игры в таких условиях. Если бы это случилось, Башня Третьей Стражи потеряла бы для них всякую ценность. Но мне слишком страшно было решиться умереть…»