Две вещи я могу утверждать точно. Этот мужчина не похож ни на кого из тех, кого я встречала раньше. Просто непохож. Ни внешне, ни по характеру. Он держится суровым охотником Севера, эдаким немногословным викингом, но при этом одевается, как денди и откровенно ухожен. При этом во всей его метросексуальности нет ни намёка на какую-нибудь "голубизну". У него очень внимательный, проникновенный взгляд — Ковалевский будто сканирует собеседника всякий раз, когда задерживает его на нём долее секунды. За время общения с ним у меня сложилось мощное впечатление, что он не доверяет не только мне, а вообще — никому.

Мне трудно представить его влюблённым, хотя в правдивости его истории я не усомнилась ни разу. Этот человек будто сделан из камня, но, одновременно с тем в нём столько скрытой эмоциональности, что волей-неволей в его присутствии держишь себя напряжённо. Я понимаю, почему ему беспрекословно подчиняются все, с кем он общается на моих глазах. Я же тоже, несмотря на своё своенравие, делаю то, что он говорит. Взбрыкивать с ним кажется чреватым. Он не угрожает, но при этом у меня такое чувство, что если я его ослушаюсь, я о том сильно пожалею.

Некоторые люди изображают власть. Барскими замашками, хамством, транжирством денег налево и направо, снобизмом, россказнями о своём мнимом величии. Ковалевский же вообще себя никак не позиционирует. Но власть при этом он демонстрирует постоянно. При этом очень ощущается её реальность. Вот даже с этой одеждой для меня. Что он хотел этим показать? Что он среди ночи запросто может открыть чужой магазин руками его владельца? Или же речь шла про его собственный магазин и в таком случае, он просто поднял телефонным звоноком сотрудницу?

Когда он говорил с ней по телефону, его реплики были спокойными, холодными и краткими. Но я не поняла по ним с кем он разговаривал: с подчинённой или с хорошей знакомой. Вежлив, но требователен. Немногословен, но содержателен.

И очень, очень красив.

Я ловлю себя на глупой мысли. На мысли, которая меня откровенно тревожит: я постоянно любуюсь своим похитителем. Он хорош и в анфас и в профиль и в полупрофиль. Он реально красивый мужчина. По настоящему, от природы, красивый. Более того, он совершенно точно следит за собой и я уверена, что у него свежее, приятное дыхание, и запах дезодоранта вместо острого, резкого запаха пота.

Я уверена в том, что он ежедневно принимает душ, а то и не один раз. Моё обоняние говорит мне о том, что он не заглушает неприятные запахи парфюмом, как это делает немалое количество знакомых мне мужчин, даже очень богатых, а совмещает его с приятным запахом чистого мужского тела.

У него шикарный голос. Чистый бархат, какая-то грань между баритоном и басом. Очень приятный слуху. В том числе интонационно.

Мимически он всё время невозмутим — за исключением той сцены в автомобиле, где он на некоторое время потерял контроль над собой — и одновременно с тем всё время немножко хмурый.

Его щетину трудно назвать бородой и усами, но и щетиной тоже — она слишком длинная, чтобы речь о небрежном отношении к бритью, это именно выбранный образ, стиль. К тому же она слишком аккуратная, чтобы можно было сказать о небрежности.

Он очень сексуален. Во взглядах, в движениях, в интонациях, но одновременно с тем между нами будто невидимая стена, и мне очень сложно представить себе, что мы займёмся с ним сексом. дело даже не в том, что он фактически принуждает меня к нему, пользуясь своей властью, нет. А в том прежде всего, что он не ведёт себя, ни как романтик, ни как соблазнитель.

И этот ужин не воспринимается ни романтикой, ни соблазнением. Он будто бы деловой. Только почему-то за ним должен последовать секс.

Всё это проносится в моей голове, пока он делает заказ, потому что я уступаю ему очередь заказать первым, после того, как он сначала предложил это мне.

— И виски со льдом, пожалуйста, — заканчивает он.

— Вы же за рулём? — вырывается у меня.

— Только сюда. Я оставлю машину здесь.

Мой заказ тривиален, но мне так спокойнее. Борщ и греческий салат. Второе я не хочу. Из напитков выбираю красное полусухое винос названием, которое вижу впервые. Что-то по-французски. К моему удивлению, Ковалевский явно одобряет мой выбор:

— Разбираетесь в вине?

— Нет, просто понравилось название и описание, — не вижу смысла врать я.

Салаты нам приносят минут через пять, может десять, а одежду — менее, чем через полчаса. По крайней мере, по ощущениям. Всё это время мы с Ковалевским молча едим. Он ничего не произносит, я тоже не считаю нужным прерывать молчание. Это очень странный ужин. И ужин ли? — ведь сейчас глубокая ночь.

А вот с момента, когда я одеваюсь — прямо там, при нём, в чилауте, мы начинаем снова разговаривать. Причём инициативу проявляет он: