– Но зачем, дядя Юрий?

– Затем, чтобы Вадим поместил там тебя в подобающее учебное заведение. Не делай виду, что слышишь нечто для себя новое. Это обсуждалось между нами еще перед отъездом из Лондона: тогда я все-таки решился взять тебя обратно в Петроград, как понимаю теперь, делать этого решительно не следовало.

– Я никуда не поеду.

– Ты поедешь с мистером Грэем до Лондона, а оттуда - с Вадимом в Париж.

– Объяснитесь, дядя Юрий: я хочу знать, отчего Вы вдруг сочли это необходимым.

– Не "вдруг". Тутти. Раньше это просто не представлялось возможным.

– Раньше не представлялось возможным, а сейчас не имеет смысла. Тутти, со странным контрастом между детскими чертами и взрослым выражением лица, говорила спокойно, не переставая при этом что-то подчеркивать в тетради - без линейки, на глаз, получалось довольно криво.
– Я ведь уже привыкла ко всему, что могло бы напугать любую другую девушку моего возраста, дядя Юрий. Ведь так?

– Так. И все же смысл в этом есть.

– Так в чем же он?

– В твоей тетради.

Девочка подняла на Некрасова недоумевающие глаза.

– Дай ее сюда. Кстати, почему так криво начерчено?

– Я потеряла линейку.

– Очень неряшливо выглядит, но ладно. А что же обозначает собой этот чертеж?

– Домашнее задание.

– По какому предмету?

– Вы же знаете, дядя Юрий, что у нас нет предметов. На завтра задали воду.

– Какую воду?!

– Вода как природное богатство, вода как политическое явление, использование воды человеком...

– Объясни, Бога ради, каким политическим явлением может быть вода?

– Тут имеется в виду, что существуют водные границы между государствами, и так далее.
– Тутти криво улыбнулась.
– Какого-нибудь медведя или крокодила значительно труднее так рассматривать.

– А медведя или крокодила также необходимо рассматривать как политическое явление?

– Тут три графы: природное богатство, политическое явление и использование человеком.

"А ведь еще в прошлом году этого не было: впрочем, чем дальше в лес, тем больше дров, во всяком случае там, где все большую власть забирает ограниченная неряшливая мадам с вытаращенными от базедовой болезни светло-голубыми глазами..."

– Но если ты останешься здесь и пойдешь в старшие классы - этот подход изменится? Вы будете учиться по предметам?

– Нет, - неохотно, но твердо ответила Тутти, начинающая понимать, куда клонит Некрасов.
– Не изменится. Но я же не слушаю всего этого - я сижу на уроках и о чем-нибудь думаю;

– Однако ты не становишься при этом образованнее.

– Образованнее я становлюсь с Вашей помощью. Ведь с этим Вы не будете спорить?

– Я не спорю - время от времени ты узнаешь от меня что-нибудь новое то одно, то другое, но называть это образованием, значит - издеваться над самим смыслом этого слова. Образование подразумевает не случайность. а систему, не беспорядочность, а равномерность. Наше с тобой общение может служить только дополнением к образованию, но никак не его заменой. Сделать тебя образованным человеком способны только люди, специально посвятившие себя этой задаче, только педагоги, и в этом - культурные устои общества. Ты и без того уже отстала от своих сверстников, нет, разумеется, не от этих! поспешно отвечая на гневный протестующий жест Тутти, произнес Юрий.
– А от тех, кто получает систематическое образование. Мне сдается, что ты легко их нагонишь. И еще - думается, ты видела уже достаточно необразованных фанатиков и достаточно взросла для того, чтобы понять, что они одинаково ужасны с обеих сторон.

– Я поеду, дядя Юрий, - девочка поднялась из-за стола и с гордо поднятой головой обойдя Некрасова, вышла из комнаты: Юрий услышал, как ее неторопливые шаги сразу же за закрывшейся дверью сделались быстрыми, бегущими. Затем хлопнула дверь ванной.

5

Попрощавшись с Гумилевым, Борис поспешно направился в сторону Миллионной: примерно через полчаса он уже отпирал ключом дверь своей квартиры.

...Комната ответила на его появление как-то звонко прозвучавшей пустотой - по звуку этой пустоты Борис, как всегда безошибочно, определил, что мамы не было дома еще с утра: чтобы так звучать, комната должна была пережить без человеческого присутствия день и встретить начинающийся вечер... Комната часто звучала теперь пустотой: минувшая зима еще в своем начале унесла сначала бабушку, а через две недели - вслед за ней - умершую от крупа семилетнюю Катю.

Обед лежал, приготовленный для него с утра, на покрытом темно-синей скатертью столике - мелкий картофель в мундире, угадывающийся под прикрывающей плетеную хлебницу салфеткой дневной паек.

И было, как всегда, немного не по себе притрагиваться к еде, пролежавшей день в неподвижной пустоте комнаты... Впрочем, на этот раз Борис тут же подавил в себе болезненную фантазию: взгляд на еду вызвал неожиданно прорвавшийся наружу голод. День действительно был напряженным школа, "Диск", квартира Тихвинского...

В мамино отсутствие можно было позволить себе недопустимую, но удивительно приятную вольность: взять наугад с полки первый попавшийся том Дюма и почитать за едой... Впрочем, стрелка часов подходила уже к восьми: времени не оставалось даже на то, чтобы разогреть чаю.

"Мама! Я приду сегодня поздно - пожалуйста, не тревожься, я у Ильиных".

Написав последнее слово, Борис немного помедлил прежде, чем подписать записку, в который раз за день увидев перед собой лицо Таты - лицо того привычного Санкт-Петербургу, и только Санкт-Петербургу, типа женской красоты: черные неблестящие волосы - тонкие и прямые, невысоко собранные в простой греческий узел на затылке, оттеняющие белизну открытого лба, тяжелые веки, немного острый подбородок, маленький рот - лицо .утомленное, бескровное, милое... И, в который раз за день, в ушах прозвучал мягкий и властный, убеждающий голос Даля: