"Не отчаивайтесь, Борис, поймите - в нынешнем ее душевном состоянии даже слабый проблеск внимания к Вам можно всерьез воспринимать как настоящее проявление любви... Она сейчас любит Вас, любит, Борис, но как бы... на другом языке. Это очень трудно понять, но для ее блага необходимо, чтобы Вы это понимали".

6

Дверь открыла Тата: вечерняя, так непохожая на дневную - школьную: строже, изысканней, проще, чем в школе - черная узкая юбка, белая блузка скромная брошь под воротничком-стойкой, пушистая серая шаль на плечах.

– Ты - первый.

– А кого ты еще ждешь?

– Сегодня - еще только Андрея и, может быть, Лялю.

– Ее сегодня не было в школе.

– Поэтому я и говорю - может быть... Не снимай куртки - холодно.

– Не холоднее, чем прошлой зимой во Всемирке...
– Повесив куртку, Борис прошел вслед за Татой в промозгло-холодную гостиную, полутемную из-за задернутых портьер: разумеется, название "гостиной" после уплотнения квартиры Ильиных стало условным, но в прежние времена комната была ею.

– Так что же? Ты хочешь сказать, что ты и там ходил без куртки?

– Не я... Нет, представь себе: торжественный вечер. изо рта - пар, все толкутся в шубах и валенках, на Блоке - лыжный свитер, Чуковский укутан по самые усы... Вдруг появляются: Гумилев - под руку с дамой - не помню, кто с ним был, кажется - Одоевцева... На Гумми - безукоризненный смокинг, дама - в декольтированном платье... И ведут себя так, словно все вокруг одеты точно так же, словно нет холода и вообще ничего не случилось... Ходасевич тогда так и сказал - будто Гумми этой выходкой заявил: "Ничего не случилось. Что - революция? Не знаю, не слыхал".

– Надеюсь, его дама не простудилась?

– Не в этом дело, Тата.

– К сожалению, в этом, Борис. Ну скажи, не обидно бы им было простудиться, и, при том положении, в которое мы сейчас поставлены, очень легко умереть - в общем-то, умереть из-за глупости? Это невероятно, что в человеке, который прошел через столько сражений, так часто, чтобы не сказать - почти постоянно, проглядывает какой-то безрассудный, беспечный мальчик... Мне кажется, вы его все за это и любите. Весь ваш "Диск" словно бы девизом взял нечто вроде "Отдать жизнь не жаль, если это красиво смотрится".

– При том, что наши, г-м... оппоненты употребляют слово "эстетика" в виде ругательного, это не так уж и глупо...

"Это хорошо, что она спорит... Николай Владимирович говорил, что надо стараться все-таки втягивать ее в споры... "

– О, даже по стуку ясно, что это Шмидт.

– И, как всегда, минуту в минуту. Андрей устроен не так, как мы, простые смертные, у него в самый мозг вмонтированы швейцарские часы "Омега".

С губ выходившей уже в переднюю Таты спорхнула слабая улыбка - это было само по себе очень много:

Тата далеко не всегда улыбалась шуткам.

– Надеюсь, я не опоздал?
– Андрей повесил куртку рядом с курткой Ивлинского.

– А разве ты можешь опоздать?
– слабо улыбнулась Тата: вопрос Андрея забавно перекликался со словами Бориса.

– Вероятно, могу, впрочем, не знаю - не пробовал.

– Андрей... послушай, мне хотелось у тебя спросить: что было с Борисом сегодня в школе? Мне он все равно не скажет. Если можешь - скажи ты.

– Не могу, Тата, извини, - твердо проговорил Андрей, задерживаясь вместе с Татой в дверях.

...Что было? Да, собственно, ничего и не было. Шел второй урок: снизу, из рекреационного зала, доносились звуки расстроенного пианино и звонкие голоса.

Неожиданно Борис поднял руку и, побледневший, с трясущимися губами, попросил у старенькой Эммы Львовны разрешения покинуть класс. В то мгновение, когда дверь хлопнула за выбежавшим Борисом, в руках стоявшего у доски Андрея Шмидта сломался и без того маленький кусочек мела...

– Борька, что с тобой?!
– Коридор был пуст, и Андрей позволил себе встряхнуть друга за плечи.

– Я не смог... сдержаться, - уже взявший себя в руки Борис криво усмехнулся.
– Понимаешь... это похоже на... аукцион в родительском доме.

– Ты о чем?

– Послушай!
– Борис кивнул в сторону прикрытых дверей в зал.

– Ничего не понимаю... У малышей пение.

– А что они поют, ты слышишь?

– "Картошку", - Андрей недоумевающе пожал плечами.

– А ты помнишь слова "Картошки"?
– настойчиво продолжал спрашивать Борис.

– Конечно. "Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка, Наш ребячий..." Что?