Глаша вспыхивала, потуплялась. Сердце ее начинало тревожно биться. Ей делалось безотчетно весело, она становилась остроумной и бодрой.

Мало-помалу от нее уходила действительность - старое родное Замосье, с унылым желтеющим садом, уступало место в ее встревоженном воображении тому губернскому городу, где отец ее был губернатором; поскрипывающий под напором ветра ветхий барский дом принимал облик большого губернаторского дома, в залах которого так часто она танцевала и флиртировала молоденькой девушкой.

Новый знакомый ее ничуть не уступал тем другим ее знакомым, которых она уже давно потеряла. Она кокетничала, невинно кокетничала, сама не замечая этого, полная вновь нахлынувшими на нее ощущениями молодости.

Она показалась бы даже несколько забавной в своем оживлении, если бы за ним не чувствовалось столько искренности.

Чай они пили все трое в большой столовой, в которой давно уже сестры не сидели по вечерам. Радостно попыхивал большой серебряный самовар, аппетитно расставлены были всевозможные домашние закуски.

Офицер выпил, с разрешения дам, две рюмки коньяку. Он положительно не сводил глаз с Глаши.

Наташа, вся уйдя с горбом в свое кресло, улыбалась обтянутым ртом из-за чашек.

– Вы не можете себе представить, что это за низкий человек, жаловалась она на управляющего, который был ее больным местом: - он обсчитывает нас на всем. C'est un troubletete que cet homme*.

* Этот человек нечист на руку (фр.).

– Так прогоните же его,- улыбался офицер.

– Прогнать его?
– всплескивала руками горбунья, - да что вы? Нет, слышишь, Глашенька, прогнать Писецкого. Да мы-то как же останемся? Ведь он у нас еще при покойном папа служил, мы привыкли к нему, а другой так и совсем нас сживет со свету...

– Полно же, Наташа, нельзя ли хоть сегодня забыть об имении, о хозяйстве...

Узнав, что младшая играет и поет, офицер просил ее спеть. Она согласилась, не заставляя себя упрашивать. Решено было, что гость останется ночевать, потому что коляску нельзя было починить так скоро. Наташа решилась наконец на это. Времени оставалось много, так как никому еще не хотелось спать.

Они прошли в залу, где горничная зажгла бронзовые кенкеты по углам. Желтые огни свечей лизали холодный воздух нежилой комнаты и вытягивали по паркету узкие полосы света. В окна постукивали цепкие ветки дикого винограда, но ветер стих и из-за облаков выглянула луна.

Офицер сел недалеко от рояля, рядом с горбуньей.

Он посмеивался, покручивая ус, втайне довольный неожиданным приключением. Он готов уже был смеяться над пением Глаши, которое, ему казалось, должно было быть из рук вон плохо. Но, взяв за правило быть неизменно любезным с дамами, он решил все же аплодировать.

Ему пришлось раскаяться в своем поспешном суждении и аплодировать от чистого сердца.

Первый же романс привел его в восторг. Глаша пела точно, артистически. Ее сильный, дикий голос как нельзя более подходил к цыганским романсам.

Офицер с удивлением смотрел на эту отцветшую девушку. Откуда она брала столько огня, столько страсти? Где и когда подслушала она эти необычные переломы голоса в словах признаний? Куда все это пряталось в обычное время и как ни один мужчина в дни ее молодости не заметил силы ее темперамента, не увлекся ею?

Она сидела, неподвижно вытянувшись на табурете перед роялью, и только глаза ее подернулись влагою, выдавая ее волнение. Она всё дальше и глубже уходила в какой-то буйный водоворот, куда ее уносила чужая страсть. Она ничего не видала вокруг себя, не слыхала даже своего голоса. Это было какое-то очарование, колдовство.

Потом она не выдержала. Ее уже не надо было просить. Она сама умолила сестру сыграть какой-то цыганский танец.

Наташа усмехнулась. Маленькие зрачки горбуньи блестели. Она заиграла что-то бешеное и дикое. Глаша пустилась в пляс.

Ей не было уже тридцати пяти лет, она была моложе всякой молодой, обольстительнее всякой красавицы.

Офицер впился в нее глазами. Раскинув руки, выставив грудь вперед и как-то подрагивая ею, она плавно двигалась с пьяными, слепыми глазами. Бедра округлялись под колыхающейся юбкой, а белые астры, которые она воткнула в корсаж, странно и таинственно кивали головками, маня за собою. Потом она пронзительно вскрикнула, ударила в ладоши и закружилась на месте.

Тогда офицер чмокнул губами, вскочил с кресла и, быстро, приседая и прищелкивая шпорами, пошел к ней, похотливо вытянув руки.

Но музыка оборвалась.

Подняв плечи, горбунья смотрела на танцующих остеклевшим взором.

– Это бесподобно, это восторг, - говорил задыхающийся гость.

Он взял Глашу за руки, сам не понимая, что ему нужно. Она не противилась, разнеженно глядя в его лицо. Тогда, чтобы нарушить чем-нибудь это неловкое молчание, офицер сказал:

– Какие у вас дивные астры, как они идут к вам...