– Как вас зовут?

А она кротко улыбнулась и ответила:

– Таня.

– Это какое имя? Какой страны?

– Русское. Я из России.

Уже позже он узнал, что полное ее имя было Татьяна, а ласковое – Танечка, и даже научился выговаривать это непривычное языку «Та-неч-ка». Про себя, конечно, в глаза он, как положено, называл ее «Татьяна-ханым».

В первые недели в госпитале он еще часто бредил и плохо отличал реальность от видений. А потому не знал даже, состоялся у них этот разговор или причудился ему в жарком кошмаре. А однажды, очнувшись от одуряющего и не приносящего облегчения сна, увидел ее, сидящую возле его кровати, у белого больничного столика. И рассеянно чертящую что-то в блокноте. В тот раз она дежурила днем, в палату сквозь щели в жалюзи лился мягкий солнечный свет, и Синан несколько минут наблюдал из-под набрякших век за тем, как двигались ее пальцы, сжимавшие карандаш. Как она останавливалась на секунду, сдвинув светлые брови, вглядывалась в страницу, а затем быстро размазывала что-то подушечкой пальца. Рисовала, что ли? Кажется, да…

– Покажите! – хрипло попросил он.

И она вздрогнула от неожиданности. И тут же залилась краской.

– Нет, не надо. Это так, ерунда.

– Покажите! – стал настаивать он. И, усмехнувшись, поддел. – Как не стыдно отказывать умирающему.

– Вы вовсе не умираете, – возразила Таня.

Но все-таки сдалась и протянула ему рисунок. И Синан с удивлением увидел собственный профиль – тяжелая львиная голова на подушке, мощный подбородок, крупный, будто рубленый нос с заметной горбинкой, выступающие надбровные дуги, складки у рта. Он не то чтобы понимал в искусстве, но, на его дилетантский взгляд, набросок потрясающе передавал сходство.

– Какого-то старика нарисовали, – буркнул он, протягивая листок обратно. – А я-то думал, я еще о-го-го!

– Простите, – еще больше смутилась Таня. – Я же не… Я не профессионал, это просто так, свет хорошо падал. Не расстраивайтесь, пожалуйста, я больше не буду.

– Татьяна-ханым, – остановил он ее, поймав за руку. – Я вас просто дразню. На самом деле мне очень понравилось, здорово у вас получается. А как вы назвали эту работу, «Старый пень»?

И Таня, уже рассмеявшись, мотнула головой:

– «Раненый».

А потом тут же засуетилась.

– Давайте температуру измеряем, раз вы проснулись. И давление. А потом я побегу, у меня еще много пациентов.

В следующий раз, увидев ее в своей палате, он спросил:

– Вы в России учились рисовать?

А она мотнула головой:

– Я вообще не училась.

– Почему? Сделали выбор в пользу медицины?

– Да нет, просто… Не сложилось как-то.

Сидя в ногах его койки, она ловко и осторожно разматывала бинты на ногах и накладывала новую повязку. И Синан вдруг почувствовал себя неловко от того, что представал перед ней таким беспомощным.

– А как вы оказались в Турции? – спросил он, чтобы заглушить это ощущение.

– Это долгая история, – скупо улыбнулась Таня, закончила перевязку и прикрыла его легким одеялом.

– Ничего, я никуда не спешу, – заверил он.

– Зато я спешу, извините, – отозвалась она и скрылась в коридоре.

Синан и сам не понимал, чем она так его заинтриговала. В больнице было множество сестер, и наверняка у каждой было, что порассказать о своей жизни. Его же не оставляла мысль, что скрывается за приветливой улыбкой и неизбывной грустью в глазах Тани. Почему женщина, у которой был явный художественный талант, стала медсестрой? Как русская оказалась в Турции? Может быть, все дело было в том, что, прикованный к постели, он подспудно жаждал чем-то себя занять, и от того ему мерещились вокруг какие-то тайны. Но отделаться от мыслей о Тане он не мог.

В следующий раз она оказалась рядом как раз в ночное дежурство. Синан, измучившись от боли, нажал кнопку вызова медсестры и едва не вскрикнул от радости, когда в палате появилась Таня.

– Ну что, что случилось? – принялась мягко увещевать она. – Больно? Простите, я не могу увеличить дозу, так врач прописал. Хотите, позову дежурного?

– Нет, – глухо ответил он. – Нет, вы просто… Вы можете посидеть со мной немного? Сейчас ведь ночь, наверное, у вас не так много забот…

Таня поколебалась немного, но потом кивнула:

– Хорошо, я посижу. Почитать вам?

– Лучше расскажите, расскажите мне о себе. Теперь же вы не спешите, – с улыбкой напомнил ей о прошлых ее возражениях Синан. – Почему вы стали медсестрой?

– Это не очень веселая история, – помотала головой Таня.

От этого движения из-под шапочки выбилась светлая прядь, и Синану вдруг до боли захотелось прикоснуться к ней, ощутить, так ли шелковиста она под пальцами, как кажется на вид.

– Вы мне расскажите о себе.

Он нетерпеливо взмахнул рукой:

– Да нечего мне рассказывать. Вы и так все знаете. Мне сорок шесть, я – военный Генштаба. Бал ранен во время операции, теперь… Один Всевышний знает, что будет теперь. Даже если я встану, на службу уже вернуться, скорее всего, не смогу. Честное слово, Таня-ханым, мне не очень хочется обо всем этом говорить. Я как раз стараюсь не думать…

– Ну хорошо, хорошо, только не волнуйтесь, – успокоила она.

И на него будто снова повеяло прохладой, свежим ветром, напоенным дыханием горной лаванды. Взвившееся внутри раздражение улеглось, темные навязчивые мысли отступили.