Таня пододвинула к его кровати стул, села. Приглушенный свет ночника освещал ее фигуру, придавая ей мягкие, плавные очертания. А голубые глаза в таком освещении казались еще загадочнее, еще печальнее.

– Я родилась в России, в крошечном подмосковном городке Икше, о котором вы наверняка даже не слышали, – начала она. – Родителей я плохо помню, отец погиб, когда я была совсем маленькой, а мама… Словом, я знаю только, что однажды у меня была семья. Единственный раз за всю мою жизнь.

О семье Таня мало что помнила. Иногда всплывали лишь какие-то смутные видения: большие сильные руки, подхватывающие ее, маленькую, и сажающие на плечи. И то, как она боится упасть с такой высоты, но еще больше боится выпустить рвущийся в ясное весеннее небо красный шарик. А кругом гудит музыка, и люди, люди движутся куда-то толпой, и все улыбаются, и плещут на ветру алые флаги.

А еще теплый запах яблочного пирога, отутюженный мамин фартук, песенка, которую она напевает, кладя ей на блюдце большой аппетитный кусок.

И как она стоит на четвереньках на полу, пригревшись в теплом солнечном квадрате от окна, и, высунув язык от сосредоточенности, рисует цветными карандашами на тетрадном листке. Рисует речку и кораблик, и плывущие по небу облака, отражающиеся в воде. А папа, стоя над ней, говорит:

– Светик, ты только посмотри! Может, нам ее в изостудию отдать? Художница растет.

И мама смеется:

– Сережа, ей ведь всего три года. Подождем.

От тех времен у нее не осталось ни вещей, ни фотографий. Да, кажется, и длился он, тот счастливый период, всего года три-четыре. Отец вскоре умер – автомобильная авария, нелепый несчастный случай. Раз – и не стало его, такого крепкого, могучего, казавшегося неуязвимым защитником. Таня похорон его не запомнила, должно быть, ее не взяли. Единственное, что осталось в памяти, это большая черно-белая фотография на комоде, перехваченная в углу черной лентой.

Мать, оставшись с Таней одна, устроилась проводницей на поезда дальнего следования. Таня первое время кочевала по соседкам, оставалась в детском саду на пятидневку. Но из одного рейса мать привезла нового сожителя – кривенького, но горластого дядю Юру. Тот садился за стол, требовал борща и водки, а на Таню поглядывал хмуро. А как-то ночью Таня проснулась в своей кровати от странного шума, какого-то пыхтения и скрипа, увидела плохо различимую в темноте возню на кровати родителей, услышала жалобный мамин стон. И, вооружившись табуреткой, кинулась разнимать то, что показалось ей дракой, огрела дядю Юру по спине. Тот завизжал, скатился с кровати. Под потолком вспыхнула лампочка, а дядя Юра заорал на мать:

– Сколько еще твоя засранка будет нам мешать? Так жить нельзя. Сделай что-нибудь, Света, или я не знаю… Уеду обратно, на хрен мне все это сдалось.

А через два дня мать отвела ее в незнакомый дом и, пряча глаза, сказала:

– Ты пока поживешь тут, Танечка. Так всем будет лучше. Я много работаю, уезжаю, дядя Юра тоже занят. А здесь ты будешь под присмотром. Ты не волнуйся, я тебя часто буду забирать. На выходные, на праздники… Честное слово!

В этом незнакомом доме пахло детсадовским супом, на стенах висели картинки, на которых веселые краснощекие дети строили город из кубиков, возились на огороде, маршировали на параде. Таня засмотрелась на них, а когда обернулась, мать была уже у дверей. Таня кинулась за ней с ревом, схватила, куда смогла дотянуться. Вцепилась в край куртки, завыла. Незнакомая тетенька принялась увещевать ее:

– Танюша, ну что ты так маму расстраиваешь. Пойдем, я тебя с ребятами познакомлю, игрушки покажу.

Мать, встрепанная, с красными пятнами на лице, выдиралась из ее пальцев.

– Прекрати! Замолчи, ну? А то не приду, поняла?

Таня испугалась ее угрозы и хотела перестать плакать, правда. Но ничего не выходило, рыдания рвались наружу вместе с бессвязными выкриками:

– Не надо… Не хочу! Мама!..

Она хотела пообещать ей, что никогда больше не будет просыпаться ночью. Ни слова не скажет дяде Юре. Что будет хорошей, очень хорошей, послушной, только пусть мама не оставляет ее здесь. Но в свои четыре года не могла этого сформулировать. И долго еще потом думала, что, если бы попросила как следует, если бы смогла объяснить, мама бы не ушла.

С того дня Таниным домом стало это серое длинное здание. Спальня, в которой, кроме ее, стояло еще девятнадцать детских кроваток. Общая комната, в которой она и другие ребята играли и занимались. Столовая, где по стенам были намалеваны яркими красками сюжеты из русских сказок. Таня оказалась в детском доме.

Мать не врала и в первое время действительно навещала ее. Брала погулять, водила в кино на мультики, покупала мороженое. И каждый раз, когда она приходила, Таня внутренне удивлялась ее внешнему виду и думала, что успела с прошлого раза забыть, как мама выглядела. Ей-то казалось, что она стройная, легкая, улыбчивая, с ясными глазами и душистыми мягкими волосами. А к ней все чаще приходила какая-то погрузневшая тетка с усталым испитым лицом. Щеки в красных прожилках, мешки под глазами, сальные, кое-как остриженные волосы. Да и пахло от нее не как от мамы – не глаженым бельем и пирогами, а как от дяди Юры – водкой.

Тане стыдно было за то, что она так оценивает мать. Казалось, именно из-за этих ее мыслей та приходит к ней все реже и реже. И Таня честно пыталась убеждать себя, что мама у нее по-прежнему молодая и красивая, веселая и озорная, что это с ней, Таней, что-то не так, раз она этого не видит.

А потом мать пропала совсем, не пришла к ней ни перед Новым годом, ни на восьмое марта. Воспитательницы от Таниных вопросов долго отмахивались, пока наконец одна, совсем уже старушка, дежурившая у них по ночам, не прижала Таню к себе дряблой, в старческих пигментных пятнах рукой и не сказала слез-ливо: