– Умерла твоя мама, Танечка. Сиротка ты осталась горемычная. Ну ничего, ничего, бог милостив. На-ка вот тебе конфетку.

Таня конфету взяла, но в причитания старухи не поверила – слишком хорошо знала, как та, рассвирепев, охаживает не желающих спать детдомовцев прыгалками. И долго еще ждала, что мама обязательно придет к ней – может, на первое сентября, когда она пойдет в первый класс, или в конце года, перед каникулами. Узнает, как хорошо Таня учится, что у нее одни пятерки по всем предметам, а рисунки ее всегда попадают на выставку в коридоре. И рисует она всегда одно – семью. Маму, папу, детишек, собравшихся за накрытым столом. Или бегающих на лыжах в зимнем лесу. Или пускающих бумажные кораблики в весеннем ручье. Или играющих в мяч на футбольном поле. Веселые, смеющиеся, дружные… Мама увидит все это и заберет ее домой.

Но мама так и не пришла больше. И только к восемнадцати годам, когда Тане объявили, что государство выделило ей комнату в общежитии, и вручили ей в кабинете заведующей пачку документов для выписки из детского дома, она узнала, что мать ее действительно умерла 12 лет назад, отравилась техническим спиртом. А споивший ее дядя Юра канул в неизвестном направлении.

Таня часто думала о том, почему мать так поступила. Почему оставила ее и выбрала какого-то чужого грубого и пьющего мужика? Может быть, что-то надломилось у нее внутри со смертью отца? Или она, как и сама Таня, больше всего на свете хотела иметь семью и, когда первая семья рухнула, приложила все силы, чтобы создать новую, а на Таню – обломок прошлого – этих сил уже не хватило?

В раннем возрасте все они, детдомовцы, часто после отбоя рассказывали в темноте общей спальни о своих родителях. Многие, как теперь Таня понимала, фантазировали, сочиняли. Но все дети так или иначе оправдывали их, уверены были, что мамы и папы, если только они были живы, очень их любят, мечтают забрать и когда-нибудь, когда обстоятельства сложатся удачно, обязательно это сделают. К подростковому возрасту многое переменилось. И Танины подружки ругали бросивших их матерей последними словами и мечтали однажды отыскать их и «плюнуть в рожу». Сама же Таня ненавидеть мать не могла.

Может быть, если бы та была жива, и Таня воображала бы, как однажды они встретятся. Как мать увидит, какая Таня стала взрослая, самостоятельная и умная, и пожалеет о том, что сделала. Но матери не было в живых. И Таня твердо знала только одно – что когда-нибудь у нее будет дом, в котором будет пахнуть яблочным пирогом. Будут дети, шумные, непослушные, с измазанными зеленкой коленками, которые будут прибегать к ней полакомиться кусочком. Будет муж, сильный и надёжный, с которым ничего не страшно. И, может быть, тогда она перестанет просыпаться ночью в слезах от того, что ей приснилось что-то из детства.

По окончании школы Таня хотела поступать в художественное училище. Рисовать нравилось ей больше всего. И их старенький учитель всегда ее хвалил. Но подружка Ирка ее отговорила:

– Ты посмотри, что в стране делается, – вещала она. – Кому твои каляки нужны? Голодать будешь. Нет уж, давай вместе в медуху. Это верный кусок хлеба в любые времена.

Время наступило и правда какое-то непонятное. В детском доме спешно снимались со стен советские лозунги. По телевизору, стоявшему в общей комнате, перекрикивая друг друга, спорили депутаты. Таня ничего в этом не понимала. Она и вообще не слишком разбиралась в жизни, царившей за стенами детского дома. Это здесь были простые правила: не умничай, не высовывайся, не жри в одиночку сладкое – не то получишь. Тихую Таню, впрочем, особо не донимали, к тому же за нее всегда, если что, вступалась бойкая Ирка, ссориться с которой мало кто осмеливался. Ирка могла и трехэтажным матом покрыть, и двинуть от души.

Но той, свободной взрослой жизни Таня, честно говоря, побаивалась. Как самой покупать продукты, готовить, вести хозяйство? Как быть, когда никто не говорит тебе, что пора вставать или ложиться спать? Ирка, попавшая в детский дом только в 12, наверняка во всем этом разбиралась лучше. И Таня решила держаться ее, вместе с подругой подала документы в медицинское училище – и поступила.

Учеба давалась ей легко, она и в школе хорошо успевала по физике и химии. Сложности начинались только во время лабораторных работ. Таня бледнела, занося остро заточенный скальпель над живой, дышащей лягушкой. Ее мутило, рука дрожала.

– Эх ты, мямля. Учись, пока я жива, – глумилась Ирка и ловко, в одно движение, вспарывала лягушке брюхо.

Зато сделать необходимые рисунки к лабораторной Таня успевала и за себя, и за нее.

Впрочем, вскоре Ирка к учебе охладела – у нее появился кавалер. Жженый – так его с придыханием называла Ирка – оказался совсем не похож на героя первой романтической влюбленности. Низкорослый, с объемистым пузцом и складками на бритом затылке, он носил на шее толстую золотую цепь и заезжал за Иркой на вишневой «девятке» из окон которой орала музыка.

– Поехали с нами, покатаемся, – зазывала Таню Ирка. – С ребятами познакомишься, может, склеишь кого. А что? Ты девчонка что надо, ножки длинные, жопа вишенкой. Только рожу такую кислую не строй, улыбайся!

– Не, спасибо. Мне еще к зачету готовиться, – отнекивалась Таня.

Признаться честно, Жженого и его дружков она побаивалась. И по их виду, и по рассказам Ирки выходило, что все они успели отсидеть в тюрьме, да и сейчас занимались чем-то не совсем законным.

– Что, не нравится тебе мой мужик? – догадывалась ушлая Ирка. – Хлебальником не вышел? Ну и дура! Так и будешь всю жизнь штопаные колготки носить. Танька, нам восемнадцать не всегда будет, надо пользоваться, пока время есть.