Что же мне теперь делать?

В ответ на это у меня защекотало в носу.

Мы подъехали к его дому и припарковались, но я все еще не могла заставить себя что-либо сказать. Мне хотелось плакать. Мне действительно хотелось плакать, и я чертовски не хотела делать это на его глазах.

Я опустила взгляд и последовала за Немцем к его двери, где нас уже ждал Франц. Едва мы вошли внутрь, как я почувствовала, что мое горло захватил удушливый кашель. Я знала, что мне нужно скрыться от них.

— А где у тебя ванная? — спросила я голосом, который даже мне показался странным.

— Вверх по лестнице, первая дверь, — ответил он, его голос звучал достаточно далеко, и я поняла, что он не стоит рядом со мной.

— Я сейчас вернусь, — солгала я, уже таща свою задницу вверх по лестнице, отчаянно пытаясь сбежать.

Мне дважды пришлось сжать свой текущий нос, пока я добралась до цели. Я даже не потрудилась включить свет, прежде чем плюхнулась на край фарфоровой ванны, которую могла бы оценить, если бы моя жизнь не разваливалась прямо сейчас.

Меня продали, потому что я кое с кем дружила. У меня перехватило горло, и я икнула. Не плачь, не плачь, не плачь. Не смей, Сал. Не смей, блядь.

Мне удалось продержаться тридцать секунд, прежде чем очередная икота всколыхнула верхнюю часть моего тела. За ней последовала еще одна, а затем другая. К пятой я сгорбилась и прижала ладони к глазам. Я почти никогда не плакала. Когда была расстроена, я занималась разными делами, чтобы отвлечься от того, что меня беспокоило. Мама как-то сказала мне, что в жизни есть очень мало вещей, из-за которых стоит плакать.

Сидя на краю ванны, я действительно пыталась убедить себя, что продажа — это еще не конец света. Я пыталась убедить себя, что не должна принимать это близко к сердцу. Это просто бизнес, и иногда с игроками такое случалось.

От этого я заплакала еще сильнее.

Я была идиоткой. Тупой гребаной идиоткой.

Когда я думала о том, как Култи взыскивает долги, чтобы заставить игроков прийти в мой лагерь или покупает детскую обувь, или как он обнял меня, это только ухудшало ситуацию. Я плакала, как ребенок, большой молчаливый ребенок, который не хотел, чтобы кто-нибудь услышал его.

— Schnecke, ты... — голос Култи резко оборвался.

Вспоминая, я поняла, что не слышала, как он вошел, потому что он не постучал. Он просто ворвался, сунув свою большую голову в ванную, будто не было никакого шанса, что я могла сидеть на унитазе и делать что-то, что он не хотел бы увидеть. Я была застигнута врасплох и не смогла приглушить следующий всхлип или попытаться скрыть его.

Я не заметила ужаса на лице Култи, когда он вошел и закрыл за собой дверь. Я не видела, как он опустился на колени или положил свои руки на мои, опустив голову так, что его лоб прижался к моему.

— Schnecke, — сказал он самым нежным, самым ласковым тоном, который я когда-либо слышала. — В чем дело?

— Ни в чем, — с трудом выдавила я. Меня трясло, а верхнюю часть тела сотрясали беззвучные всхлипывания.

— Прекрати врать и скажи мне, почему ты плачешь, — приказал он, подавшись вперед и погладив меня по спине своей большой рукой.

— Я не плачу.

— Ты самая худшая врушка, которую я когда-либо встречал. — Он потянулся, чтобы погладить меня по плечу. — Почему ты расстроена?

Каждый раз, когда он спрашивал у меня что-то, я каким-то образом умудрялась плакать еще сильнее. Мое тело сотрясалось еще сильнее, я издала настоящий возглас:

— Это глупо.

— Это более чем вероятно, но все равно скажи мне, — мягко произнес он.

Я не могла отдышаться.

— Они... собираются... продать... меня, — прорычала я, будучи охренительно униженной.

Немец не прекратил гладить меня по плечу успокаивающими кругами.

— Кто тебе сказал?

— Франц, — сказала я, но на самом деле это звучало скорее как «Франц-а-а-ах».

Что-то быстрое и злобно звучащее по-немецки вырвалось из его рта, будто он выплюнул самое страшное проклятие.

— Он ведь не обманывает меня, правда? — спросила я у воротника его футболки. Култи вздохнул мне в макушку.

— Нет. Он бы ничего не сказал, если бы не был уверен, — подтвердил он.

Мое сердце и моя голова прекрасно понимали, что знаки уже были.

— Гарднер предупреждал меня, но я не послушала, — сказала я. — Это так глупо. Извини. Я знаю, что это не конец света, и это так стыдно, но я не могу перестать плакать.