— Хорошо, я могу разобрать твою сумку, если хочешь, там в шкафу еще много места.

— Да потом, как-нибудь разберу — говорит он.

Не хочет.

— Ну, ладно, а то смотри, вещи помнутся.

— Там нет таких вещей, которые бы мялись.

— Тебе было бы удобно доставать вещи из шкафа, но если ты не хочешь, то ладно — я собираюсь идти в ванну.

— А ты хотела их разложить? — он удивляется.

Неужели для него никто ничего не делал?

— Конечно, я хочу, чтобы тебе было удобно и комфортно здесь.

— Ладно — он улыбнулся — можешь разложить.

— Хорошо, только сейчас в ванну положу свои вещи.

— Ага, только поторопись, рожки остынут.

— Я скоро.

Захожу в ванну, раскладываю гель для душа, свою зубную щетку, пасту. Стиральный и чистящий порошок ставлю под раковину. Развешиваю полотенца. Стало, по-моему, уютнее. Положила ароматное мыло для рук, и ванна наполнилась его запахом. Вот, уже на много лучше стало.

Я выхожу из ванны и иду в комнату. Кирилл стоит у шкафа и раскладывает свои вещи.

— Решил тебе помочь — говорит он.

— А, понятно.

Не доверил свои вещи мне.

Раздается звонок в домофон.

— Наверное, пиццу привезли — говорит Кирилл и идет открывать дверь. Я иду к сумке, надо же оплатить.

— Кирилл сколько там надо?

— Триста девяносто — говорит он.

Я ищу деньги и выхожу в коридор. Подаю ему четыреста, хочу, чтобы он рассчитался.

Он нерешительно взял деньги. Я повесила сумку в прихожей и пошла на кухню. Вымыла руки и села за стол.

Кирилл занес на кухню ароматную пиццу. Пока я открывала коробку, он наливал чай. Очень хотелось, есть, аж желудок заурчал. Мы разложили пиццу и стали есть. Потому с каким аппетитом Кирилл съел пару кусков, было понятно, что он очень голоден. Мы же и в правду ничего не ели. Только вчера мамин борщ. Блин при воспоминании о маме настроение портиться.

— Что-то не так? Не вкусная? — Кирилл озадачено смотрит на меня, похоже на лице все написано.

— Да нет, просто вспомнила, что мы вчера только мамин борщ ели и больше ничего.

Он опустил взгляд. Было понятно, что он не хочет говорить о ней и о случившемся сегодня. Это вымотало нас обоих и морально и физически, и сил уже не было на разговор об этом.

— Прости еще раз, за сегодняшнее, мне до сих пор не по себе — говорю я.

— Тебе не за, что извиняться, Олесь.

— У меня в голове не укладывается, что она такое сделала. Зачем полицию притащила.

— Она же мне обещала выставить с полицией — усмехается он.

Мне так обидно за него ведь он этого не заслужил ничего. Я поражаюсь его сдержанности и терпению.

— Мне бы твое терпение, я бы, наверное, совсем с ней не ругалась, а молча бы ушла.

— Это не терпение, солнышко — говорит он грустно — просто я пытаюсь её понять, хотя выходит и не сразу. И… я знаю, как это не иметь ни матери, ни отца — его голос немного подрагивает.

Я беру его за руку.

— Поэтому я стараюсь меньше раздражать её, чтобы у тебя она была. И вы общались. Я знаю, что раздражаю её не только присутствием в твоей жизни, но и своей внешностью, я противен ей.

Он все-таки слышал наш разговор.

— Кирилл, она всегда была такой. Она судит по внешности, не смотрит в душу человека и не видит, какой он. Я пыталась донести это до неё сегодня, но, похоже, бесполезно.

— Я знаю, солнышко, я все слышал — он улыбается и сжимает мою руку в своей руке.

— Я рада, что мы уехали оттуда.

— Я тоже — отвечает он и улыбается.

— Я очень тебя люблю, Кирилл.

— А я тебя, солнышко — он наклоняется и целует меня в кончик носа — давай есть, а то пицца остынет.

— Ага.

Хочу попросить его рассказать о том, что с ним случилось, но не знаю, может с него хватит эмоций на сегодня? Но все же решаюсь.

— Кирилл.

— А — он смотрит так открыто, что все слова вылетают из головы.

Может не надо?

— Ты хотел мне все рассказать сегодня, но если не хочешь, я не настаиваю.

Он тяжело выдыхает.

— Да, я же обещал…

Кирилл.

Да, все случившееся сегодня кажется мне сном. Сначала был кошмар. Такое ощущение, что происходило не со мною.