– Верится с трудом, извините, - попытался дерзить Макаров как фраер.

– Слушай, я же понимаю, что эта ветка сейчас для победы нужна гораздо меньше, чем молибден... У меня два пальца там оторвало, вот, видишь? Но я знал, что это для победы... Думал, может амнистию нам дадут.

– Вам, может, и дадут, а мне...
– с отчаянием выговорил Макаров, глядя на Запад.

– На вот, чибас, после охраны наши урки подбирают... Не криви рыло, не мусоленных нет, вашим лохам давно посылок не было.

– Наши почти все с Запада... Не знаю даже, что там и как...

– Понятно. И хохлы из военнопленных ни чо хорошего не рассказывали. Не дергайся, все на соплях держимся. Виду не подавай! Ветка эта, Макаров, здорово меня беспокоит. Не по-хорошему ее ведут. Ничего тут хорошего нет.

Узкоглазые на нарах вчера оленину дохлую в лагерь подвозили, плюются на нас...

– Видел.

– Сны тоже видишь?

– Вижу.

– Сообрази до вечера, как сделать такое... Ну... Понимаешь?

– Договаривай. Я не сука, но договаривай до конца, Рваный!

– Э-эх! Одна надежда, что не сука. Мы умрем? Скоро умрем, Макаров?

– Скоро. И, судя по жирным чибасам, наша охрана в себе тоже не уверена.

Когда ты видел такие чибасы в старой зоне? А тут глянь, две затяжки - и в снег! Нас сторожат проштрафившиеся. Я давно их приметил. Собак почти фаскают. Опущенные. Они почти зэки, их послали сюда с нами вместо зоны.

Кого-то упустили на прежнем месте, наверно. Знаешь же, нынешний закон:

охрана упустила, всю смену вместо не пойманных зэков садят - чужой срок досиживать...

– То-то они за каждым беглым, как за зверьем, по тайге охотятся. Значит, положат всех, - с тоской протянул бригадир, глядя на багровую полоску горизонта, где далеко на Западе садилось неласковое зимнее солнце.

– Всех положат, - эхом повторил Макаров.
– Здесь случайных - никого нет.

Наших фраеров из барака всех после майской бузы набирали.

– А у нас в 326-м лагере несколько блатных тоже весной сдернуть хотели, кабанчика решили из мужиков себе подготовить. Козлы. А я зону держал.

После допросов - самосуд им устроил. Терпеть не могу, когда кто-то решает людей жрать. За моей спиной. Теперь сами мы все кабанчики. Макаров, ты можешь сделать так, чтобы часть звеньев с виду были как новенькие, а при подходе состава утопли, а? Ведь мать-то у тебя крещеная была?
– с надеждой спросил Рваный.

– Нет, не крещеная. Я еврей, - безразличным тоном сказал Макаров.
– Два года назад во сне проведывать приходила, сказала, что всех во рву...

Всех... Так что посылок моих тебе больше не шмонать, Рваный!

– Ты отвернись, Макаров, сопи в сторону! Утрись, давай! На еще чибас! Да не давись соплей! Моих всех при мне в двадцать восьмом шлепнули. У нашего же амбара! Нечего мне с тобою делить! И если пропадать, то не за этих горбатых проверяющих, которые на крови ряхи отъели!

– Наши мужики вторую неделю шляпки у костылей стачивают, - тихо, но с нажимом сказал Макаров.

– Хорошее дело! Гляди-ка, и мы вторую неделю, заметь, ваших по сявкам не мочим и сами костыли сшибаем. Сознательные, бля, - радостно подхватил бригадир.
– Как-то надо объединять усилия, морда жидовская?

– Надо, Рваный! А за морду жидовскую ответишь!
– беззлобно ответил Макаров, впервые улыбнувшись за весь разговор шутке бригадира.

– По понятиям, Макаров! Ты же инженером на воле был! Не какой-нибудь мужик! Звенья нужные, когда укажешь?
– неприметно толкнул его в бок Рваный.

– Грунты проверить надо. Скажи шестеркам, чтобы на откосах по жмене безо льда в котелки прятали после обеда. Из свежей выработки пускай берут, сразу после кайла. На откосы только ваших блатных поссать выпускают.

– Ладно, сейчас пригнись, бить буду!
– шепнул бригадир и, неожиданно вдарив промеж глаз так и не успевшего пригнуться Макарова, и тут же заорал, косясь на направлявшегося к ним охранника: "Я тебя в последний раз предупреждаю, сука! Филонить у меня никто здесь не будет! Урою, гнида!

Кровью блевать - будешь! А филонить - хер тебе с ушами! Шевелись, враги народа, сучьи дети! Шпалы брать с синими номерами! Пелагра недоношенная!"

* * *

Что неуловимо менялось вокруг. Старшина Поройков, прошедший не одну зону, несколько пересылок, распределителей и крупных лагерей чувствовал это кожей лица. Ему казалось, что он никак не может поймать уловить странный ритм, целиком наполнивший теперь каждый вдох и выдох вокруг. Непорядок.