Мечты, мечты... Как их отнять у этих тварей? Но если не удается отнять мечту, ее можно купить. Все мечты мира можно обернуть в небольшую хрустящую бумажку. Это ведь не золото, всегда имевшее свою цену и вес. Да, пусть это будет небольшая бумажка, которую удобно прятать за пазухой.

Ближе к их неугомонным сердцам. Пусть они льют слезы и молятся о крошечном клочке бумаги. Мир сразу станет прочнее и определеннее. Мир, завернутый в бумагу. Бумага - хорошая упаковка для мира. И всякий сразу узнает и заранее смирится со своим местом, потому что он - никто против бумаги, наделенной силой чужой мечты. Злой, неистовой силой.

Они обязательно прорвутся на этот остров, пусть через двести, триста лет.

У них есть время. И пусть тогда придут привратники запирать перед ними врата, когда мир уже изменит свое лицо. Когда добро будет взвешено и отмеряно, а зло неисчерпаемым потоком хлынет бумажной рекой, унося с собою и веру, и надежду, и любовь...

ДЕЛА ХРЕНОВЫЕ

С утра из ближнего тамбура потянуло паленым. Ямщиков с матом соскочил с верхней полки. Дверь в купе была вообще раскрыта. Флик дрых, скинув куда-то свое одеяло и поджав под себя красивые женские ноги. Сволочь.

Ямщиков стянул свое одеяло с полки и накинул его на полуголого Флика. В последнее время Флик стал бесконечно раздражать его какой-то наглостью, бесцеремонностью какой-то. Иногда просто хотелось звездануть ему промеж глаз или долго-долго трясти за нежную хрупкую шею, чтобы он это немедленно прекратил. Немедленно.

Что именно Флик должен был прекратить, Ямщиков и сам толком не знал, поэтому, тяжело вздохнув, решил терпеть своего товарища и дальше. До самого конца. До полной крышки. В том, что всем им троим непременно будет крышка, как и в тот раз, Ямщиков почему-то не сомневался.

В тамбуре Ямщиков застал Петровича, который, воровато поглядывая на дверь, ведущую в первые вагоны состава, засовывал в топку вместо угля какие-то шмотки. Он даже не расслышал, как в тамбур вошел Ямщиков, поэтому вздрогнул от неожиданности, когда тот спросил за его спиной: "Ты что же это делаешь, гнида?"

– Гриша, - со слезами вскинулся к нему Петрович, - только не продавай! Не знаю я, что с Кирюшей делать! Понимаешь, бригадиры сказали, чтобы я больше по буфетам с ним не бродил. МПС не позорил. А крыс никто для него не ловит. Да у меня и бабки на хомяков кончились! К пиву он тут пристрастился в последнее время... Все время себе пива требует. Я как с ним выпью, так отрубаюсь напрочь с этого портера, но чувствую, что он уползает куда-то.

Каждую ночь. Я его прошу не ползать, прошу, а он матерится только.

Материться выучился, зараза... На прошлой неделе немтыря сожрал... Ну, помнишь, немтырь в вагон заходил? Карточки всем разнес неприличные, а обратно за деньгами не пришел, помнишь? Ваш начальник еще заставил тебя все карточки выкинуть, а ты их за огнетушитель спрятал, помнишь? Да не брал я твои карточки! У девки своей спроси! Господи! Не о карточках речь... Понимаешь, я потом в тамбуре ботинок нашел. Точно от немтыря! Он в туалете загадил все, и отпечаток протектора - точь в точь! Зараза! Мыть-то мне, блин. Я и подумал тогда еще, что хорошо бы его Кирюша сожрал!

Все-таки три дня потом не кормить... Только на пиво тратиться... Господи!

Ямщиков глядел, как Петрович сквозь свой непрерывный скулеж пытается засунуть в топку мужскую дубленую куртку. Куртка не лезла в узкое жерло, выплевывавшее сизый дым, от которого нестерпимо щипало глаза. Ямщиков машинально наступил на рукав крутки и с силой потянул за цигейковый воротник.

– А кого он сейчас-то у тебя съел?
– растерянно спросил он.

– Пассажира из третьего купе! Нигде нету! Чуешь? Ой, мать-перемать! В туалет, видать, среди ночи поперся в одних трусах! А Кирюше по фигу! Лежит сейчас довольный, от всего отпирается... А я так понимаю, что как он увидел его, уже очищенного, в одних трусах даже без майки, так и не сдержал себя... Вот сука! И не колется, бля... Гриш! Не выдавай, Христа ради! Тут понимаешь, дело-то какое... Этот пассажир не простой был. Я их по глазам вижу! Он - чекист был! Точно! Искать станут еще... Ой, бля! Я бы тихонько шмотки выкинул, или старухам за полцены спустил, а теперь, один хрен, жечь надо! Ботинок подай!

– Только ты, Петрович, дверь наружу открой, а то ведь все в вагон тянет.

– Спасибо, Гриша! Не выдавай! Ладно?

– Да мне-то до лампады. Твои проблемы. Смотри, чтоб самого тебя не слопал, - зевая, сказал Ямщиков.

– А кто ему, заразе, пиво таскать будет?
– резонно заметил Петрович, засовывая в топку бязевые мужские кальсоны.

* * *

Пятое купе молчало, будто там уже и не было никого. Но даже Седой, втягивая в себя воздух, чувствовал сладковатый, пряный запах, сочившийся сквозь запертую дверь купе из коридора. Седой первым поверил Марине, что сары где-то рядом. Вот только разглядеть он ничего не мог. Правильно!

Сколько Марина ему не говорила про командировочных из пятого купе, он все равно отказывался снять очки и присмотреться к ним как следует.

Ямщиков был, как всегда, мрачен. Свистел все. Кобель. И все норовил придраться к Флику, у которого вдруг возникли свои заботы.

Со стороны было видно, что в этой нынешней Марине все меньше оставалось от Флика. Целыми днями она моталась по соседним купе с какими бесконечными бабскими разговорами. Ставить ее на дежурство было бессмысленно, она беспробудно дрыхла до утра. Посмотрев, что за пентаграммы она начала рисовать как-то вечером, Ямщиков, матерясь, отнял у нее гвозди и мелки.