Лиан...

Ведь и правда почти год миновал, а я все еще не могла произнести его имя вслух, не испытав при этом желания разбить что-нибудь. Сколько парней у меня было до него! А сколько ночей, полных огня... Но только с ним я поняла, каково это, когда ты хочешь, чтобы от этих ночей появилась новая жизнь. Черты его лица казались мне совершенными, голос – самым нежным в мире. Долго я не желала в этом признаваться даже самой себе, а все равно пришлось. Мне казалось, он знает обо мне что-то, чего не знала я сама, ведает о моем теле такое, чего не ведал не один из моих прежних мужчин.

А теперь я и не знала, было ли все то, что я чувствовала, правдой.

Или я просто придумала себе человека, который не существовал на самом деле.

Когда я вернулась в постель, луна совсем сварилась в молоке облаков, и небо превратилось в белесый бульон.

Поутру в становище вернулся Кайза. Найдя ученика в шаманском тэне ничего мне не сказал, хоть я того и боялась. Так что жизнь дальше пошла себе своим чередом – покатилась, как телега по пыльной дороге. Только теперь Вереск все реже находил время поиграть с Радом и все чаще уезжал куда-то: иногда один, иногда своим наставником, а порой с соседскими ребятами. Я не спрашивала, куда. Меня это не касалось.

Но не прошло и недели, как он пришел ко мне. Да не просто так.

Был вечер, я только уложила Рада спать и сидела, зашивала дыру на старой рубахе, когда за порогом послышались неровные шаги и прозвучал тихий голос:

– Шуна... Можно мне войти?

Я не хотела шуметь, молча подошла к занавеске и впустила его внутрь. Думала, мой гость подойдет к очагу, сядет у огня. А он так и остался стоять у двери.

– Я принес тебе ко’ое-что... Подарок.

– Подарок?

Наверное, удивление слишком ярко нарисовалось у меня на лице. Вереск смутился, вздохнул, опустив глаза.

– Да. От дурных снов. Вот, – он протянул мне на ладони тонкий маленький шнурок, сплетенный из ярких нитей. Одна была алая, другая голубая, еще три – цвета весенней травы. В самой середине шнурка блестели три крошечных, как капли росы, хрустальных бусины. – Сделал для тебя. Оберег.

Я тронула шнурок пальцам и замерла, не понимая, что говорить и что чувствовать.

Зачем он опять лез, куда не надо?

– Ты мо’ожешь выкинуть его, если не по’онравится.

Ну вот еще.

– И что с ним делать?

– Просто носить. На себе. Лучше всего в волосы заплести, – Вереск по-прежнему не смотрел на меня прямо, отводил взгляд, как будто ждал пинка под колено, но тут вдруг набрался смелости и заглянул в глаза, в самую сердцевину. – Хочешь, я сам? Тогда верней получится.

– Ну, заплети, – я повернулась лицом к очагу.

Так странно было ощущать прикосновение осторожных пальцев, собирающих пряди моих волос. Странно и приятно. Словно стоишь в поле поутру и легкий теплый ветер играет ими...

– Готово, – Вереск опустил руки, и наваждение рассеялось.

Я тронула голову, отыскав наощупь место, куда он вплел свой оберег. Шнурок почти ничего не весил, но держался прочно у самых корней. Чуть подальше от виска. Мне показалось, что его даже и не видно будет за моей нечесаной гривой. Никто не заметит.

– Спасибо.

Наверное, стоило сказать это теплее, да у меня не вышло.

– Не за что, – Вереск улыбнулся, но в его глазах я видела печаль. Мне показалось, он хочет сказать еще что-то, но другие слова так и не прозвучали. – Спи спокойно.

И вышел прочь.

7

Не знаю, может, он и правда всегда был хорошим мастером оберегов, а, может, так просто совпало, но, когда я легла и обняла Рада, внутри у меня сияла какая-то странная хрустальная прозрачность. Ни о чем не хотелось думать, ни о чем тревожиться. И, засыпая, я почему-то вспомнила тот день, когда мы с мамой купили краску для фургона...

Мне было десять. Стояло лето. Самая его макушка. Зной струился над Феррестре, абрикосы и персики падали на землю, лопаясь с громким всхлипом. Под фруктовыми деревьями жужжали пчелы и осы, а мальчишки играли в опасную игру, пытаясь ловить их голыми пальцами.

Я сидела на крыше фургона и смотрела на мир с восхитительным ощущением превосходства. У меня была яркая бусина в волосах, новая рубаха и огромный, размером с голову младенца персик в руках. Мы ехали с ярмарки, лошади весело цокали только что перекованными копытами. От персика исходил такой дух, что можно было потерять разум. Я долго баюкала его в ладонях, предвкушая удовольствие, а потом наконец вонзила зубы в спелую сладкую плоть. Спустя мгновение в соке было все – новая рубаха, старые штаны, мое лицо и даже крыша фургона.