2

Вино оказалось крепко выдержанным и забористым. Вей после него быстро разрумянилась и стала еще говорливей обычного, а меня зачем-то потянуло на тоскливые мысли. Вроде бы надо радоваться, да вот какое там... В голову полезло такое, что хоть бегом беги в степь и ори там на ветер и травы.

Уютное тепло большого тэна вдруг показалось чужим и незаслуженным.

Вей еще что-то продолжала говорить что-то насчет праздника стрижки овец и скорого возвращения Кайзы из соседнего становища, но я ее уже почти не слышала. Посмотрела на Рада, сладко спящего рядом с Шиа за приоткрытой занавеской женской половины, на остаток рубиновой жидкости в своей деревянной чашке, на молча переплетающего одну из косичек Вереска... и решительно встала.

– Хватило мне, – сказала, ни на кого не глядя. – Пойду воздухом подышу.

Вечер был ясный, лунный, еще не слишком прохладный (прохлада обещала прийти ближе к утру). Я отыскала глазами свой фургон и снова ощутила, как тоска свивается змеиными кольцами вокруг груди.

Что я делаю здесь? Что ждет меня дальше?

Прежде жизнь без конца вынуждала меня бежать и прятаться, красть и бежать, рвать свое зубами и когтями, бороться за каждый кусок хлеба и мяса, ждать удара с любой стороны. Теперь я словно попала в тихую пещеру, где всегда ровно горит огонь, где достаточно еды и тепла, места и покоя. Можно сидеть на заду ровно и не дергаться на каждый громкий звук, каждый окрик. Я была обласкана и защищена. Как и мой сын.

Отчего же мне было так плохо?

Я открыла дверь в фургон и осмотрелась. Отыскала огниво и быстро запалила маленькую подвесную лампу. Мой дом на колесах показался мне таким пустым и заброшенным... Никому не нужным. Я подошла к невысокой откидной конторке, в которой Айна хранила свои бумаги и чернила. Они и теперь были здесь. Украв ее фургон, я похитила и записи моей любимой девочки. Поначалу мне было до дрожи стыдно прикасаться к ним, но однажды, в такой же грустный вечер, как сегодня, я взяла стопку исписанных листов и принялась читать их один за другим. Там было так много всего... Такого, что не стыдно показать даже королю (о да, Айна всегда умела знатно складывать слова, не то что я), и такого, что оказалось слишком личным. Эти самые нежные, самые трепетные записи я хотела спрятать подальше... и не смогла. В них было столько любви и красоты! Там была история всех нас – Фарра, Патрика, Лиана и Вереска. И моя тоже... Вроде бы ничего такого особенного... но у меня каждый раз глаза становились мокрыми, едва я начинала перечитывать эти аккуратно выведенные строки.

Любимая моя... Как много вмещало ее сердце, каким светлым был ее ум! Я казалась себе самой настоящей букашкой рядом с ней. Но эти записи всегда давали мне новые силы. Я вынула из конторки стопку бумаг, однако перед глазами все плыло. Проклятые слезы! Я поняла, что не могу даже читать... эта задача всегда была не самой простой для меня, а теперь и вовсе показалась непосильной. Я убрала записи обратно и легла головой на конторку, волосы мои рассыпались, закрывая весь мир от меня. Они отросли почти до самых плеч, часто путались, сердили меня, но я даже простой веревочкой забывала их обвязать. С утра всегда находились дела поважней, а потом и вовсе уже не до того было.

«Тряпка, – сказала я себе. – Тухлая мокрица. Слизнячка. Встань и сделай хоть что-нибудь».

И я встала. Сходила в наш маленький гостевой тэн, взяла там свой острый нож для резки дерева и вернулась в фургон. Достала из маленького рундука у двери заготовку для детской игрушки. Я видела в этой коряжке лошадь, которая летит в отчаянном галопе, пронзая своими ногами время и расстояние. Хорошая выйдет забава для какого-нибудь малыша. Может, для Рада, а может кому другому достанется, если хорошо заплатят.

Я села на пороге фургона, поставила лампу рядом и принялась очищать деревяшку. Стружка снималась легко и веером летела во все стороны – мне под ноги, на ступеньки, на землю. Резать было легко. Легче, чем читать истории людей, которые остались далеко позади. Легче, чем пытаться самой сложить хоть одно письмо.

Лошадь проступала в очертаниях заготовки медленно, но верно. Иногда на светлое дерево падали прозрачные капли моих слез, которые никак не желали уняться. Вытирать их я не пыталась. Только строгала все упорней и злей.

В одном месте нож наткнулся на твердый сучок. Я сердито надавила на рукоять, пытаясь побыстрей срезать твердое. Сучок оказался прочным. Я стиснула рукоять сильней, до боли в пальцах... и вскрикнула, когда острое лезвие сорвалось, глубоко рассекло край левой ладони. Теперь на землю и на ступени падали яркие темные капли. Инстинктивно я сомкнула губы на порезанном месте, пытаясь остановить кровь и быстро отложила деревяшку, чтобы хоть ее не уляпать.

Рот сразу наполнился вкусом железа и соли. А слезы, как это ни странно, тут же высохли. Я сидела с кулаком в зубах и пялилась в сумрак ночи. Думала о том, что надо бы встать и найти чистую тряпицу, завязать порез, да только сил не было.

– Шуна! – Вереск оказался рядом, как будто соткался из тени. – Что’о случилось?

Он увидел потеки крови на моем запястье, на рукаве, колене...

– Шуна... – взял меня за ладонь и уставился на порез, который никак не желал закрываться, хотя обычно плоть моя очень быстро начинала исцелять сама себя. – Я се’ейчас!

Опираясь на свой костыль, он споро зашагал к тэну Вей и Кайзы. И вернулся спустя пару минут.

– Дай, – пристроился на узкую ступеньку на шаг ниже меня, забрал мою руку и принялся сноровисто обматывать ее скрученной в тугой моток тряпицей. Как будто всю жизнь этим занимался.