«Вкусно?» – спросила мама, услышав мой блаженный стон.

«Как у богов украла! – я протянула ей персик – Попробуй!»

«Не хочу, – она улыбнулась, не оборачиваясь. – Сейчас бы чего посытнее. Полсердца за горячее мясо!»

Я пожала плечами и снова укусила сладкий пушистый бок. Мяса у нас не было, а вот персиков – целое ведро. Ешь не хочу. Но спустя пару часов, когда мы доехали до речки Зеленой, мне показалось, что мать моя немного колдунья. Слишком уж часто то, чего она хотела, внезапно воплощалось в реальность.

У реки – медленной и мутной от жары – стоял широким кольцом целый десяток разномастных фургонов. Там горел костер, пелись песни и дразняще пахло жареным мясом.

«Ва! – воскликнула мать. – Вот это удача! Не соврали, значит деревенские, и правда сюда балаганных бродяг занесло. Ну, Шунка, готовься слушать байки до утра! Эх, красота!»

Она прицокнула лошадям, и те зашагали резвей.

На самом деле пути наши часто пересекались с путями бродячих артистов. Не в одном месте, так в другом. Я к этому привыкла, многих узнавала издалека по расписным бортам их повозок. Узнавали и нас. Мать была вхожа в мир комедиантов и гадалок, что колесили по пыльным дорогам Феррестре.

Встретили нас как своих.

Балаганные люди не размениваются на лишние слова, просто зовут к своему огню и наливают вина, отрезают ломоть мяса, жирного, черного от огня по краю. Я уплетала свой кусок, положенный на свежую лепешку с тмином, и смотрела, как мать без смущения обнимает какого-то высокого бородатого мужика в расшитой жилетке. Сама она будто и забыла о голоде – смеялась, рассказывала о нашей последней поездке в Верго, а потом достала из фургона здоровенный горшок с зеленой краской, и они принялись в две руки покрывать борта нашей повозки яркими мазками. Дали и мне помахать новенькой кистью. Краска ложилась неровными слоями – то гуще, то тоньше, мама ворчала, что не хватит на весь фургон, а бородатый говорил, мол, не беда, главное, чтобы с боков было повеселей.

На ночь они ушли куда-то вдвоем, мне остался только мимолетный материн поцелуй с ароматом молодого вина и меда. Я долго сидела у костра рядом с другими детьми, слушала истории, которые нанизывались на тонкую нить времени – одна за другой. Потом какой-то длинный парень принялся показывать фокусы с огнем, то раздувая его на конце короткого факела, то подбрасывая этот факел вместе с другими в темное ночное небо. Балаганные мальчишки тайком от взрослых вручили мне флягу с вином, а после позвали купаться, сказали, что в лунном свете речная вода становится заговоренной и исполняет все желания. Я, конечно же, в такую брехню не поверила, но в речку полезла – сладкое фруктовое вино кружило голову...

Течение там было слабым, даже младенец не потонет. Я лежала в воде у самого берега, таращилась на большую белую луну и чувствовала, как медленные тягучие струи омывают тело. Мне казалось, я сама стала рекой, стала травой на берегу, луной и воздухом. Мальчишки звали меня назад, но мне уже не было до них дела. Хотелось навсегда остаться частью этого огромного прекрасного мира.

В конце концов я все-таки вылезла, конечно. Озябла и вернулась к костру, где тихо играла скрипка да переговаривались две очень взрослые тетки в цветастых платках по плечам. Одна из них глянула на меня и сотворила в воздухе святой знак.

«Храни тебя Матерь небесная, девочка... – пробормотала она и замотала головой чему-то. – На-ко возьми пряник, возьми, возьми...»

Я так и уснула там, у огня, с надкушенным пряником в руке и небывалым, неизведанным доселе ощущением того, что весь мир на самом деле един, связан и дышит в такт глубокому небесному дыханию.

8

В детстве мать казалась мне самой лучшей. Я никогда не обижалась подолгу на ее подзатыльники и гневные окрики, никогда не мечтала о другой жизни без фургона и дорог.

А еще мне казалось, что она будет всегда.

Все изменилось, когда я начала взрослеть. Сначала образ матери приобрел для меня темные неприглядные черты, за которыми я перестала видеть ее красоту, а потом, прежде, чем мне удалось излечиться от этого помрачения, она вовсе покинула наш мир.

Бросила меня.

Я так и не смогла до конца простить ей.

Через несколько дней мы отправились на праздник стрижки овец. Мне досталась кобылка Шиа, а сама девчонка ехала с дедом. От самого нашего дома и до соседнего становища она чирикала без конца, спрашивала о чем-то, рассказывала взахлеб. Кайза это все слушал терпеливо, даже отвечал время от времени. Вей смотрела на них ласково, но сама предусмотрительно ехала в сторонке, как и мы с Вереском.

Дружок мой, напротив, был молчаливей обычного, за всю дорогу ничего не сказал. Только когда Рад расплакался, без лишних слов забрал его к себе и быстро утешил. Но он в последние дни вообще казался странноватым, отрешенным больше обычного – словно ходил по краю какого-то сложного решения и никак не мог принять его.

Я ни о чем не спрашивала. Старалась даже не думать о чужих заботах, благо своих всегда хватало. Особенно, как Рад пополз. Только и дел стало, что приглядывать за ним, вечно лезущим куда не надо. Вей, конечно, помогала мне, но и у нее имелись свои хлопоты. А от Шиа вовсе проку не дождешься – ищи ветра в поле...