* * *

Вечереет.

Пригородный поезд из Мюнхена деловито подлетает к одной из дачных станций Розенгеймской дороги - километрах в двадцати от города. Он сходу останавливается, выпускает на пустынную в этот час платформу густую толпу пассажиров и немедленно отправляется дальше, быстро набирая скорость. Люди со свертками, хозяйственными сумками, молча и торопливо устремляются к своим домам, к короткому ночному отдыху после трудового дня в городе. Платформа пустеет раньше, чем поезд скрывается из виду. Просто удивительно, как быстро исчезает куда-то вся эта масса людей. Уже через одну-две минуты только на главной улице, идущей прямо от станции, можно увидеть несколько человек; больше нигде никого нет. Таков темп жизни. Во всем чувствуется темперамент военного времени.

Двое вышли из одного вагона и движутся в одном и том же направлении по главной улице. Один - пожилой, усатый, в рабочей кепке, другой - высокий, светловолосый, бледный, молодой человек, следует за ним шагах в сорока. Через несколько минут передний сворачивает в переулок налево, потом направо. В конце улицы он входит во двор и исчезает в маленьком домике, но тотчас же появляется снова и, открыв калитку, ждет около нее. Когда второй точно повторив все его повороты, проходит мимо, он говорит тихо:

– Входи, Ганс, все в порядке.

Небольшая светлая комната встречает их готовым к ужину столом и таким ароматом кулинарии, доносящимся вместе с шипением из кухни, что пришедшие, даже не переглянувшись, начинают как-то странно и, по-видимому, бессмысленно улыбаться. Впрочем все это не так просто, как может показаться. Сегодня Ганс проснулся около шести утра, причем спал он только три часа; с тех пор у него во рту, кроме двух стаканов зельтерской воды, перехваченных на улице, по возвращении с полигона, ничего не было. Во все последующее время его язык едва мог двигаться во рту - так было там сухо и терпко.

– Мойте руки скорей и садитесь за стол, у меня все готово, - говорит тетушка Марта входя, чтобы поздороваться.
– Э, Ганс, милый, что это с тобой, не болен ли?

– Устал немного, - улыбается Ганс, - да и голоден, правду сказать... Ты меня прости, тетушка Марта, но... вот смотри, - он подносит к ее глазам часы, - через десять минут я должен быть там, - он указывает глазами куда-то вверх.
– Вы садитесь без меня.

Женщина явно, неподдельно огорчена; она беспомощно смотрит на мужа.

– Ничего не поделаешь, Марта. Так нужно, он прав. Нужно, действительно, - понимаешь?.. Иди, Ганс. Мы подождем тебя. Не больше часа, ведь так?

– Думаю, так.

– Иди.

Ганс выходит в прихожую, открывает дверцу в крошечный чуланчик; согнувшись, кое-как влезает туда, вытащив предварительно какой-то мешок, потом ящик. Луч карманного фонарика помогает найти нужные сучки в дощатой переборке... Боковая стенка открывается так, что Ганс, прижавшись в угол, едва протискивает в образовавшуюся щель свое тело. Теперь он "у себя". Вспыхивает лампочка.

Тут можно только сидеть - и то согнувшись. Площадь каморки - метр на полметра. Он сидит на низком ящике. Перед ним вместо стола - полка из одной доски, на ней слева - панель передатчика с ребристыми ручками. Справа - ключ Морзе. Между ними, как раз под лампочкой - пространство для тетради.

Он кладет перед собой часы, тетрадь, карандаш, включает передатчик, ждет пока нагреются лампы, потом проверяет "эфир"...

Легкий стук в чуланчик заставляет его насторожиться.

– Это я, Ганс, открой на минутку. Ганс открывает.

– На-ка держи. А то ты, чего доброго, заснешь там, а мне так и ждать тебя до утра? Из темноты в каморку протягивается рука с кружкой крепкого, темно-коричневого чая.
– Не начал еще?

– Нет. Еще две минуты. Спасибо, дядя Вил... Ах, как ты это здорово придумал! Это же мечта, самое нужное сейчас... Большое тебе спасибо...

– Я тут не при чем. Это все Марта. Ну, действуй, да помни: мы ждем...

Ганс надевает наушники, кладет руку на ключ, закрывает глаза и уносится далеко на восток, вместе с сигналами, срывающимися с его антенны:

...cq ...cq ...cq ...cq ...eu2bd

Через несколько минут он переключает антенну на прием. И слушает, медленно поворачивая ручку настройки вправо и влево - в пределах двух-трех делений лимба, останавливаясь и прислушиваясь к щебету сигналов, которыми полон эфир...

И вот он оставляет ручку. Знакомые интонации, как голос любимой, прерывают его полет.

...ma-ama, ma-ama, ma, ma, mama-a...

Это он...

...eu2bd ...eu2bd ...перехожу на прием, - звучит в наушниках.