К тому же маменька Чижика волею автора была звездой Большого Театра, подругой Галины Брежневой и женой замминистра культуры. Влияние Галины на Леонида Ильича было ничтожным, но знали об этом лишь на самом-самом верху, члены политбюро ЦеКа. А те, кто пониже, следовали обычной чиновничьей практике: лучше перекланяться, чем недокланяться.

Насчет же гонораров Чижика: они были большими, но не исключительными. В СССР были люди, зарабатывающие и побольше Нашего Чижика. Правда, в те годы (а также и раньше, и позднее) на подобных людей велась настоящая охота. Стоит только посмотреть биографии элиты творческой интеллигенции, как замечаешь: женился, развелся, женился, развелся, женился, развелся… На самом деле это его женили, рожали от него детей, а потом разводились, получая на детей алименты: 25 процентов на одного ребенка от суммы «грязного» дохода, т. е. дохода до вычета налогов. И жили на эти деньги припеваючи, что не мешало грызться с другими женами и детьми. А уж какие драмы происходили при дележе наследства…

Но нашему Чижику это пока не грозит.

— Чижик, не знаю я ничего про этого Гаврилу. Манекен он, и больше ничего, — сказала Ольга.

Манекен стоял рядом, в двух шагах от швейной машинки, и видом своим показывал, что он никто и зовут его никак. И даже не он он, а оно.

У Ольги — острый приступ писательской неуверенности, спровоцированный недавней встречей с Профессиональным Драматургом, в дальнейшем ПиДи.

Поначалу ПиДи хотел, чтобы мы с Ольгой приехали в Москву — обсудить, что и как. Я ответил, что напряженный график учебы не оставляет нам времени, а между строк — что хлеб за брюхом не ходит.

Тогда приехал он. И сразу стал показывать, что мы ничего в драматургии не знаем, ничего не понимаем, и все работу придется выполнять ему. И потому сорок процентов от гонорара это смешно, он согласен выделить нам двадцать, и то много будет, но ПиДи человек щедрый и всегда готов поддержать молодежь.

Я согласился, что да, что ему придется поработать, но на то его и берут в компанию на готовый проект. И если ему сорока процентов мало, зачем он вообще приехал? А молодежь в нашем лице, если ПиДи не согласен на уже обговоренные ранее условия, постарается обойтись своими силами. И мир не без добрых людей, у нас есть и другие предложения, тоже от людей именитых и даже лауреатов.

Тут ПиДи стал давить на сознательность. Что не может он, известный драматург и состоявшийся человек, соглашаться на сорок процентов. А мы должны просто быть рады работать с ним, получая бесценный опыт.

Ольга готова была поддаться, но я пресёк. Сказал, что если он не может, то, значит, так тому и быть, мы опять всё сделаем сами, а не получится — это и будет бесценным опытом. Но получится. Я так думаю.

Потом ПиДи стал взывать к состраданию, что ему деньги очень нужны, на что я вообще отвечать не стал. Просто слегка поднял брови — к чему, мол, это он нам говорит?

ПиДи комедию ломать перестал, сказав лишь, что попытаться стоило, и перешел к практической стороне дела. Что, как и когда. Ольга показала синопсис, что написала сама с небольшой моей помощью, ПиДи сказал, что могло быть и хуже, но своего варианта не предложил, а предложил Ольге написать первое действие, а уж он по нему пройдется рукой мастера. И там можно говорить конкретнее.

Потом они что-то говорили о своем, писательском, говорили долго и умно, и мы расстались если не друзьями (это и невозможно), то сообщниками. Тот еще сообщничек. Спиной к нему лучше не поворачиваться, во всех смыслах, да я и не собирался.

И вот сейчас Ольга стояла в растерянности. Наведенная беспомощность, хочется плюнуть, вздохнуть и согласиться на десять процентов. Ага, сейчас.

— Надя, мы тут с Ольгой поработаем наверху, — сказал я. Бочарова не возражала, «Зингер» у нас один, а мастериц две. Нужно будет подольскую новинку прикупить, что ли. Но потом. Когда разберемся с пьесой.

В мезонине было воздушно. Я расположился в дедушкиной мастерской, теперь это мастерская моя. Только мастерить мне нечего. Не умею сам — буду учить других.

Я усадил Ольгу в кресло, сам сел за стол, заправил в «РейнМеталл» чистый лист.

— Тебя тревожит, что ты ничего не знаешь о Гавриле, так?

— Так.

Я начал печатать, диктуя сам себе:

— Гаврила Николаевич Сомов, родился в одна тысяча двадцать четвертом году в бедняцкой семье. Отец Николай Пантелеймонович Сомов, безлошадный крестьянин, с тысяча девятьсот тридцать второго года колхозник, проживал в деревне Кудимовка Землянского района Центрально-Черноземной области, к моменту действия пропал без вести во время военных действий под Харьковом. Мать Марфа Андреевна Сомова, колхозница. Старший брат Егор Сомов пал смертью храбрых в боях за Сталинград. Младший брат Филипп двенадцати лет и сестра Евдокия одиннадцати лет работают в колхозе «Знамя Ильича» вместе с матерью.

Сам Гаврила с одиннадцати лет работал в колхозе, сначала помогая матери, а потом как самостоятельный колхозник. Любимая еда — хлеб с луком и солью. Сало любит ещё больше, но сало — это праздник.

Образование четыре класса. Книг и газет не читает: нечего, некогда, да и привычки не выработал. Активный словарь бедный.

Четыре раза смотрел кино — перед выборами в колхоз приезжала кинопередвижка. Любимый фильм — «Чапаев». Из-за знаменитого эпизода психической атаки после призыва настойчиво просился в пулеметчики. Хорошие физические данные (рост 166 см, вес 56 кг) помогли ему стать пулеметчиком. За время обучения овладел приемами и навыками соответственно военной специальности. Прилежен. Политически малограмотен. Ещё работая в колхозе слышал, что коммунизм за всё хорошее, а фашизм за всё плохое, но отличительных признаков того и другого не знает или путает. Колхозником считал, что при коммунизме день ото дня работать будет немножко легче, а еды — немножко больше, и удивлялся, почему всё наоборот. Однако свои мысли держал и держит при себе.