— С гипатской кухней я не знакомы, нет.

Кинриг снова коротко усмехнулась и вернулась к своему фильму.

— А, вот, — сказала она, придвинувшись. Показала на экран. — Смотри на задний фон. Там войдет мальчик… сейчас.

Нико посмотрели.

— Который… который в белых перьях?

— Нет, который в красных.

Нико увидели, кого она имела в виду — мальчик с милым личиком и кудряшками. Они смотрели, как пернатый мальчик делает кульбиты, пока человек-птица выступает с монологом, и… на этом все. Мальчик ушел — подтанцовка без единой реплики.

— Мой внук, — объяснила Кинриг. — Пятнадцать лет, отчаянно мечтает стать актером. — Она достала себе еще пирожок. — Сын моего сына. Родили его слишком молодыми, он и мать. Вот моя дочь дождалась тридцати лет, умница. Ее мальчику только-только исполнилось два — самые большие щечки, что я видела.

— Это… хорошо.

Кинриг снова впала в молчание, глядя на экран.

— Чего ты хотели, пока не узнали, что я здесь?

— Передохнуть, — сказали Нико. — Я пока так и не разобрались, что не так с радио.

Вопли возвращались через случайные интервалы — вместе с ассортиментом других проблем. Обычно системы корабля не так сложно распутать, но из-за приделанных скремблеров генерала там была просто какая-то задница.

— И что ты собирались смотреть? Свои видео про беженцев?

— Может быть.

«Да».

— Эмоциональное самобичевание — не передышка. — Генерал кивнула на экран. — Помню один вечер во время осады Халиена. — Это название Нико было знакомо — крайне затяжной и кровопролитный период во время Гражданской войны на Гань-Дэ. — Мой полк встал лагерем в бывшей школе — разбомбленной, конечно, но там местами еще осталась крыша, а был сезон дождей, так что можешь понять ее привлекательность. Все промокли до нитки, ото всех разило потом и запекшейся кровью. Мы выбились из сил. Продовольствие кончалось. И тут один солдат нашел в остатках старой классной комнаты проектор и жесткий диск. Те, кто не мог уснуть, всю ночь напролет смотрели кино — детское, но было весело. Мы смеялись над теми куклами так, будто видели кино впервые. Это ненадолго отвлекло. Этого нам всем не хватало. — Она похрустела костяшками. — Конечно, половина наших погибла наутро, когда враг разбомбил лагерь, но перед этим мы хотя бы вдоволь насмеялись.

Нико не представляли, как на такое отвечать.

— Война, — сказала Кинриг, — это математика. Сколько погибших, сколько миль, сколько осталось патронов. Мы — я, ты, наша неколебимая защитница, — мы все на войне. Только нашего врага не перестреляешь и не перехитришь. Это время. Наш враг — это время, и наше единственное оружие — внутренние силы. — Она кивнула на экран. — Эту чепуху снимали сыны и дочери Гань-Дэ. Есть люди, которым нравится на них смотреть, пусть даже всего несколько секунд. У нас прекрасная планета с прекрасным народом. И да, она умрет, как и все остальные. Но пока что у нас есть вода. У нас есть еда. У нас больше расстояние от врага, чем у всех остальных, и значит, мы можем справиться.

— Как? — спросили Нико. — Как вы собираетесь справляться?

Кинриг пожала плечами.

— Это уже дело ученых, не мое. Мое дело — проследить, чтобы ганьдэсцы увидели осуществление планов, каких бы то ни было. Проследить, чтобы наш народ и наша культура дожили. — Она покосилась на Нико. — А это значит, нам нужно сохранить то, что у нас осталось.

— У вас осталось больше чем достаточно. У вас осталась целая планета.

— А ты знаешь, что такое планета? Она не так уж велика, как ты думаешь. Когда она истощена, она истощена. Ты видели наши доклады? Ты проводили подсчеты? — Она вытянула ноги. — Предположу, что у тебя нет детей, но представь ненадолго, что есть. Скажем, начинается голод, и еды у тебя не больше, чем нужно для семьи. Теперь скажем, в дверь стучится другая семья, и у них свои дети. Они говорят: «Пожалуйста, пожалуйста, накормите нас, а то мы умрем с голоду». Кого ты накормишь? Незнакомцев за дверью или семью у себя дома?

— Это не…

— А теперь скажем, — продолжила Кинриг, — что ты видишь, как приближаются эти самые незнакомцы, и еще знаешь, что такие же, как они, украли еду у твоих соседей. Опустошили их кладовку.

— Да это же бред, — ответили Нико. Им уже было плевать на дипломатию. Хотелось отправить обратно наружу те два кусочка пирожка, что они съели. Такое они переварить не могли.

Кинриг рассмеялась.

— Правда? — сказала она свысока, словно беседовала с каким-нибудь своим внуком.

— Правда, — сказали Нико. — У вас нет никаких доказательств, что люди извне причинят вам вред. Никаких. Им просто нужна помощь. Они в отчаянии.

— Именно. А ты знаешь, на что способны отчаянные люди? Ты когда-нибудь видели отчаяние, Нико ав Экрем? Потому что я видела. Я видела, причем в собственном народе. Среди людей моей культуры, говорящих на моем языке, рассказывавших те же истории. И ничего из этого не помешало им — нам — вырезать друг друга. — Она вздохнула. — На Гань-Дэ двенадцать лет продержался мир. Мы его с трудом заслужили и с трудом сохраняли. Я не буду смотреть, как все это пойдет крахом.

— Они же люди, — сказали Нико. — Люди, как вы, как женщина наверху, которая спасла вам жизнь и защищает сейчас. И они умирают. Умирают целыми кораблями на том самом пороге, о котором вы говорите.

— Не рассуждай о смерти так, будто понимаешь, что это такое, — сказала генерал. — И не говори о людях так, будто мы все одинаковые. — Она показала на экран. — Ты даже наших шуток не понимаешь. Разве я могу считать, что мы с тобой смотрим на мир одинаково?