Отто оделся и вышел на улицу, еще не зная, куда пойдет, но точно зная, что, куда бы ни пошел, там ему будет лучше, чем дома.

Ноги сами привели его на автобусную остановку, откуда он в бытность свою писателем каждое утро уезжал в Литинститут. Неожиданно его охватило волнительное предвкушение. Он представил, как толкнет массивную дверь, поднимется на лифте, заглянет в бывший кабинет Германа Сноу, наверняка отправленного на пенсию новыми властями (интересно, кто теперь вместо Сноу восседает за заваленным рукописями столом и травит вульгарные анекдоты, не отрываясь от чтения и с вечно тлеющей сигаретой, зажатой между пожелтевших от никотина пальцев?..).

Поездка заняла не больше десяти минут, хотя раньше Отто казалось, что автобус тащится бесконечно долго, удлиняя и без того немаленький рабочий день. Короткая аллея, обсаженная вечнозеленым кустарником, вела к центральному входу, над которым висела бронзовая табличка с тяжеловесным названием «ЛИТЕРАТУРНЫЙ ИНСТИТУТ».

На ступеньках курили сотрудники. Ни одного знакомого лица, хотя Отто и не ожидал встретить кого- то из бывших коллег. Не ожидал – но все же надеялся.

Ему не верилось, что сто тридцать человек, составлявшие штат Института, были уволены лишь на том основании, что родились под неправильным Знаком Зодиака. Наверняка самых опытных все же оставили, иначе как Институту обходиться без мастодонтов, на которых всё держится?

Пусть Сноу и обладал множеством недостатков, его талант от этого не становился меньше. Если вместо него разбирать рукописи поручили вчерашнему окулисту, или скрипачу, или физику-ядерщику, толку от этого – ноль, а вреда несоизмеримо больше. Как можно, не обладая литературным чутьем, отобрать для публикации единственно верный роман из тысячи, предложить взыскательному читателю нечто такое, что в будущем будет переведено на разные языки, как, например, произошло с тремя романами Отто? Как можно, не умея складно сложить двух строк и не обладая необходимыми знаниями, написать критическую статью для журнала, издающегося в различных европейских странах?..

Сам Отто был далек от того, чтобы относить себя к мастодонтам, несмотря на безусловный вклад в развитие современной прозы, как выразился о нем Берндардс. Тот факт, что Отто вошел в число уволенных по зодиакальному признаку, свидетельствовал о том, что без него в Институте вполне могли обойтись и, безусловно, обходились. Сможет ли Отто обходиться без Института – этот вопрос оставался открытым. Шагая мимо кабинетов с фамилиями новых владельцев, он не чувствовал особой ностальгии по прежней жизни. Даже писать ему пока не хотелось, что, в общем, было неудивительно и пока не сильно его беспокоило.

Отто прошел мимо очередной двери, машинально скользнув взглядом по табличке с фамилией. Притормозил, вернулся и прочел снова. Присвистнул от изумления, толкнул дверь и вошел.

Майкл Касла поливал фикус. Фикус стоял у южного окна и за три года основательно вымахал. Мясистые темно-зеленые листья, словно натертые воском, блестели в лучах солнца, как-раз в этот момент выглянувшего из-за плотной завесы облаков. Вода тонкой струйкой лилась из металлической лейки с узким длинным носиком – предметом шуток (приличных и не очень) со стороны коллег, не разделявших страсти Майкла к цветоводству. Сам Майкл, флегматик и молчун, в ответ лишь скупо улыбался, давая понять, что устал от плоского юмора, но, как человек интеллигентный, вынужден мириться.

Никто точно не знал, какую функцию Майкл выполняет в Литинституте. Он был одновременно всем понемногу: немножко поэтом, немножко переводчиком, немножко рецензентом. Еще он на добровольных началах помогал отделу кадров с организацией культурно-досуговых мероприятий, включавших регулярные выезды сотрудников на загородные пикники, и именно в этой обязанности Майкла, как подозревал Отто, заключалась его наибольшая ценность в глазах руководства Института.

Майкл был убежденным холостяком и проживал один в просторной квартире, уставленной комнатными растениями всевозможных видов: горшечными цветами, пальмами, лианами, суккулентами и карликовыми деревьями. Цветы были его единственной и непреходящей страстью, над которой были не властны время и обстоятельства. Злые языки поговаривали, что каждый свой новый стих или поэму Майкл читает сначала цветам и только потом – людям.

Отто и Майкл знали друг друга давно, но приятелями не были, скорее – просто коллегами, работающими в разных подразделениях и изредка обедающими вместе в институтском кафе. Отто нравилась немногословность Майкла, из-за которой каждая сказанная им фраза приобретала особую значимость, а Майкл ценил в Отто прямолинейность и здравый смысл.

При виде Отто глаза у Майкла полезли на лоб. Пожалуй, Отто впервые видел его удивленным.

– Вот это да! – воскликнул Майкл. – Неужели ты?

– Собственной персоной.

Они обменялись рукопожатием. Майкл смотрел на Отто с жадным любопытством.

– Говорили, ты не выкарабкаешься.

– Слухи оказались преувеличены.

В разговорах с Майклом Отто, сам не замечая, переходил на такие же ёмкие фразы, исключавшие употребление деепричастных оборотов, междометий и слов-паразитов, присущих, вопреки всеобщему заблуждению, многим писателям.

– Давно выписался?

– Вчера.

– Как ты вообще?

– В плане здоровья сносно. Вот думаю, чем бы теперь заняться. А тебе, как я вижу, повезло со Знаком: остался на прежней должности.