Акрион смотрел.

Шёл дальше.

Смотрел опять.

И опять следовал за Гермесом.

А они все встречали его тусклыми, заледеневшими глазами, и Акрион чувствовал на себе их взгляды даже тогда, когда очередной мертвец оставался далеко позади.

«Я сожалею, – хотел сказать Акрион. – Я не хотел. Защищался, или был в помрачении, или исполнял волю богов». Но он знал, что слова здесь, в Аиде, значат меньше, чем ничего, и молчал.

И мёртвые тоже молчали. Приветствовали его молчанием, молчанием провожали. Молчали вслед.

Акрион не был перед ними виновен. Любой закон оправдал бы того, кто убивал, защищая собственную жизнь. «Нет свыше нам запрета злом за зло платить», – кажется, это говорил Кадмил.

Только вот даймоний – совесть Акриона, голос божественного начала – нашёптывал обратное. Что зло – это всегда зло. Что отобрать жизнь – всегда дурно, какими бы обстоятельствами это ни сопровождалось. Что ни стражники, ни лудии, ни солдаты не были виноваты в том, что их послали убить Акриона: они так же исполняли чужую волю. И ещё голос не давал забыть о гнусном наслаждении, которое приходило, когда проливалась чужая кровь. Каждый раз.

Тем временем асфодели исчезли вовсе, а земля стала сырой. Гермес взошёл на пологий пригорок и остановился.

Акрион взобрался следом и обнаружил, что стоит на обрывистом берегу реки. Тяжёлые маслянистые волны расходились по воде, пена крутилась в водоворотах, ветер чертил узорчатую рябь на стремнине. Подобно воздуху и земле, вода в Аиде ничем не пахла. Акрион не ощущал ни сладкого запаха влаги, ни затхлого душка тины, ни аромата речных цветов. Это была мёртвая река.

– Ахерон, – подал голос Гермес. – Поток скорби. Покойники, испившие из Леты, теряют память о прожитых годах. Забвение – благо. Но это благо – не для всех. Те, кто не заслужил забвения, попадают сюда. На берег Ахерона.

Акрион всмотрелся вдаль. Посредине течения виднелся островок. А на островке…

– Подойдём ближе, – пригласил Гермес. – Путь наш почти закончен.

Осторожно ступая по волглому берегу, Акрион поравнялся с каменистым островом, торчавшим из воды. Там стоял человек, прикованный за лодыжки цепью к каменной тверди. Вода омывала его ступни, над головой раскинуло ветви дерево. С ветвей свисали яркие плоды, неуместные здесь, в стране смерти: фиолетовый восковой инжир, тугие гроздья винограда, глянцевые маслины. На глазах Акриона прикованный человек потянулся к плодам – робко, безнадёжно. О, как он был худ и истощён! Обтянутые кожей, топорщились рёбра, ходили ходуном куцые крылья лопаток, вздувались мослы локтей.

Ветви дерева с животным проворством вздыбились, поднимаясь на недосягаемую высоту. Несчастный без сил опустился на корточки, собрал тело в костлявый ком. В отчаянии зачерпнул иссохшей ладонью у ног; но волны Ахерона, только что катившиеся через камень, расступились с неуловимой живостью, свойственной воде, и пригоршня человека осталась пуста. Прикованный испустил стон – тихий, но такой жуткий, что Акрион содрогнулся.

– Пелон, – прошептал он и невольно протянул руку, словно мог коснуться страдальца, преодолев расстояние в полсотни локтей. – Праотец…

– Верно, – кивнул Гермес. – Царь Пелон тяжко оскорбил богов. И терпит наказание – он и весь его род. Пойдём дальше, ему ничем не поможешь.

Акрион, не в силах оторвать взгляд от Пелона, прошёл несколько шагов. Почувствовав тепло на лице, обернулся. Увидел неподалёку огромное колесо, укрепленное горизонтально. Колесо быстро вертелось, обод его горел, и вместе с колесом горел и вертелся распятый на нём человек.

– Диодор, – проговорил Гермес. – Он первым в вашем роду стал отцеубийцей. Вызвал на поединок Пелона и зарубил мечом.

Диодор не кричал: видно, в горле сгорело всё, что могло производить звуки. Он выгибался, корчился, охваченный суетливыми языками пламени. Из разинутого в беззвучном вопле рта вырывался огонь.

– А вот остальные Пелониды, – сказал Гермес. – На них лежало проклятье рода, на каждом. И каждый мог бы искупить вину предков, если бы захотел. Но вместо этого только усугублял эту общую вину. Впрочем, тебе, наверное, уже сказали.

Акрион, не видя, куда ступает, шагал среди мучеников. Вот кто-то – прапрадед Иерон? Да, Иерон. Бьётся в собственной блевотине, возит почерневшим лицом по земле, а рядом с чашей яда наготове стоит эриния, и раздвоенный язык змеится между раззявленных в ухмылке губ. Вот другой – прадед Клеарх? Да, Клеарх. Воет, разрываемый львами, и коршуны метят ему в глаза. Каждая отметина от звериных когтей, от птичьих клювов быстро зарастает, и на зажившей коже появляются новые раны. Вот ещё один – дед Пирос? Да, Пирос. Громоздит камень на камень, пытаясь соорудить башню, но, едва башня достигает высоты человеческого роста, камни рушатся, и Пирос принимается собирать их вновь…

– Мы пришли, – вдруг сказал Гермес. – Взгляни вон туда, Акрион, царский сын.

Палец божьего посланника указывал на другой берег Ахерона. Река здесь была мелкой, как ручей у самого источника, и вода слюдяной плёнкой струилась по ребристой песчаной отмели. На том берегу вздымался крутой утёс. В скальной расщелине были заключены два человека.

Акрион узнал их, как и прочих.

– Отец, – выдохнул он. И повторил громче: – Отец!

Ликандра опутывали цепи. Грубые звенья впивались в тело, терзали кожу до мяса, стягивали плоть. И он был не один. Накрепко примотанная к супругу цепью – лицом к лицу – рядом с ним стояла Семела.