Из-за ворот не доносилось ни звука. Поколебавшись – воспоминание было смутным, только что ожившим – Акрион добавил:

– Ты учил меня правильно держать нож. Лезвие плашмя, большой палец сверху. И еще один раз я отбил руку у статуи, а ты видел и не сказал...

– Довольно, – голос стражника был надтреснутым, слабым. – Всё чушь мелешь, стервец.

– Взгляни на меня, – попросил Акрион. – Открой ворота, посмотри... Горгий.

Щёлкнул засов. Ворота разъехались на ладонь. Из щели выглянуло бородатое лицо. Старик вытянул вперёд руку с факелом, так, что Акрион ощутил тепло пламени и спёртую вонь горелого масла. Вспомнилось: вчера Кадмил так же освещал его лампой.

Горгий прищурился, вгляделся.

– Кронид-вседержитель, – прохрипел он. – И правда похож!

Позади, в факельных отблесках, маячило обеспокоенное лицо младшего стража.

– Мне надо к матери, – просто сказал Акрион. – И к сестре. Они здесь?

Горгий медленно кивнул:

– Здесь. Пойдём.

Ворота отворились – бесшумно и будто настороженно. Горгий зашагал к дворцу по дорожке меж терновых кустов. Справа и слева горели огни, и ещё два полыхали вдали, у высокой узорчатой двери. Ветер трепал упрямые ветки терновника, по земле метались пальчатые тени.

Сзади топал Меней. Угрожающе сопел, бестолково бренчал мечом в слишком низко подвешенных ножнах. На вид он был моложе Акриона; должно быть, недавно закончил учёбу в эфебии. «И как попал в дворцовую охрану?» – невпопад подумал Акрион.

Горгий дёрнул за кольцо. Дверь подалась, открывая чёрный зев проёма. Акрион напрягся, ожидая, что изнутри пахнёт стираксом, ладаном, ещё чем-то загадочным, вызывающим отвращение и одновременно притягательным. Но из дверного проёма тянуло затхлостью и сном – как из простого городского дома. Чужого дома, куда стучишься среди ночи, надеясь на приют и чашку молока.

Он шагнул через порог.

Всё было знакомым. Не по прошлой ночи; то есть, по ней тоже – вот чадит лампа на бронзовом треножнике, отдаются коротким эхом шаги по терракотовому полу, а справа колышется занавеска из тёмной ткани. Но всё это казалось новым и словно бы лишним. Подлинный облик дворца скрывался глубже. Так под мелкой каменной осыпью, заросшей кустарником, таится порой древний храм: изломанные ступени, пеньки колонн, обглоданные веками руины стен. Нужно лишь всмотреться, узнать.

И Акрион узнавал.

Здесь, у стены раньше стоял громадный сундук с петлями, завязанными тесьмой и запечатанными восковой печатью. Акрион любил забираться на резную плоскую крышку и представлять, что ведёт триеру на таран против вражеских кораблей. Вражеским кораблём служило обычно ложе – его ставили вон там, чуть поодаль, – и командовала им девочка, черноволосая, большая, старше Акриона. Сестра.

Вот колонны подпирают недосягаемо высокий, как в Парфеноне, потолок. Колонны были здесь и прежде, только раньше у их подножия, на огороженном квадрате пола стояла статуя. Мраморная, скупо раскрашенная, с воздетой рукой: предок, основатель рода. Царь Пелон. Когда-то Акрион взобрался по каменной ноге и дорисовал предку сурьмой ослиные уши. Сурьму взял в материнской спальне. Мать страшно разгневалась, а отец почему-то смеялся; Акриону в результате так и не влетело. Где теперь статуя? Только колонны огораживают квадрат на полу.

Горгий откинул завесь в проходе, отчего пламя факела вскинулось и затрещало, брызнуло искрами. Акрион нырнул вслед за стражником в коридор. Фрески на стенах: Геракл спускается в Аид, укрощает Кербера, приводит чудовищного пса к Эврисфею, царю-трусу, царю-ничтожеству. Даже фрески другие. Помнится, коридор был светлым: сюда заглядывали пойманные системой зеркал солнечные лучи, играли на выписанном охрою Дионисовом шествии. Здесь кривлялись сатиры, плясали менады, хохотал бог неразбавленного вина Акрат, и во главе этого буйства вышагивал, пританцовывая, кудрявый Дионис Дифирамб, вечно юный, вечно прекрасный, в вечном божественном опьянении. Почему старые фрески закрасили? Не оттого ли, что их так любил отец? Или оттого, что мать Диониса звали – как и мать Акриона – Семелой?

Акриону послышались голоса. Не настоящие голоса: они, как и фрески, и Пелон, жили только в его памяти. Пели женщины и мужчины, взявшись за руки, почти голые, разомлевшие от вина. «Явись, Дионис благой, в храм высокий, в храм святой, ярый, с бычьею ногой, добрый бык, вечный бык!» Они шли, покачиваясь от выпитого, смеялись, махали ветками плюща, венки норовили соскользнуть с растрёпанных волос, тела блестели от масла, всем было жарко, весело и волшебно. О, как весело и волшебно было здесь! Почему теперь всё не так? Почему теперь тут черно и душно, и тихо, как в склепе?

Горгий остановился. За спиной возился Меней: почёсываясь, бренчал железом. Акрион разглядел дверь в беспокойных тенях, взбудораженных огнём факела.

– Здесь, – буркнул Горгий вполголоса. Стукнул несмело костяшкой в дверь. С почтением позвал:

– Госпожа! Тут юноша до тебя дело имеет. Прикажешь впустить?

Сердце Акриона провалилось куда-то в живот и там забухало, как молотом по песку: буфф, буфф, буфф...

– Впусти! – женский голос. Голос Семелы. Такой знакомый, что ноги ослабели, как у тряпичной куклы, и в голове помутилось. Представилось, что он опять маленький, сонный, утром щурится на свет. Мама наклоняется сверху в кроватку, целует. Сразу весь становишься счастливый оттого, что она рядом, и весь день будет замечательным, и вы поедете гулять к старому гроту, как она обещала...