Только сейчас бежать было нельзя.

Мать его не узнала?

Или не захотела узнать?

Но почему? Если правда всё, о чём говорил Кадмил; и если Акрион действительно слышал речь Аполлона в Ликейской роще; и если память не ошиблась, подсказав ту старую историю с гротом и грозой... нет, нет, ошибки быть не может. Он узнал мамин голос и больше не забудет. Никогда. Семела – та, кто его родила и выкормила.

Но что тогда сейчас произошло?

Горгий, воздев факел, повёл Акриона вниз по ступеням. Лестница закончилась тесным сырым закутом с замшелой дверью. Горгий, со свистом дыша, просунул в скважину изогнутый бронзовый ключ, отпер, отворил. За дверью обнаружилась кладовая: обширный низкий подвал, пахнущий землёй и мышами. Вдоль стен теснились огромные амфоры с маслом, солью, мёдом, зерном – надёжно запечатанные смоляными пробками, врытые основаниями в землю.

Было ещё кое-что. Статуя предка, царя Пелона. Почти загораживая узкий проход, нелепо выставив руку, на которой не хватало двух пальцев, Пелон лежал среди амфор вниз лицом, словно поверженный олимпийцами титан. Рядом чернел массивный куб постамента с отломками мраморных ног. Кто бы ни приказал притащить сюда статую, о её сохранности явно не слишком заботились.

Акриона провели в самый дальний угол, втолкнули в маленькую комнатку с каменным полом. Половину комнаты занимали набитые чем-то мешки.

Горгий хмуро оглядел в свете факела крепкую толстую верёвку, готовясь завязать дверные кольца. Акрион потряс головой. Это всё происходит по-настоящему? Или я опять поддался наваждению?

– Горгий! – позвал он с принуждённой весёлостью. – О-хэ, Горгий! Ты же меня драться учил. Маленького. Что, правда здесь запрёшь?

Старик сплюнул.

– Ты её слыхал, – буркнул он. – Завтра суд будет. До завтра, стало быть, не выпускать.

Акрион стоял посреди кладовой, опустив руки. Горгий сердито подёргал верёвку, проверяя на прочность.

– Не в добрый час ты явился, – сказал он глухо. – Может, тут и впрямь был твой дом. Да только... А, чего говорить.

Захлопнулась дверь. Слышно было, как Горгий, сопя, затягивает узлы на кольцах. Затем послышались шаги: неровное шарканье старого стражника и косолапое «туп-туп» Менея. Шаги затихли, и Акриона объяла душная мёртвая тишина.

Он на всякий случай подёргал дверь. Верёвка держала крепко, не поддавалась ни на ноготь. Видно, сбежать не получится. В мешках, наваленных у стены, было что-то жёсткое, но податливое, вроде песка. Поспать вряд ли выйдет, да только всё лучше, чем на каменном полу. Акрион на ощупь выстроил себе неуклюжее, зыбкое ложе и примостился сверху.

Что же произошло?

Неужели он всё-таки зря доверился Кадмилу? Неужели ошибается? Или – хуже того –снова попал под действие магии, принимает за явь то, чего нет? Семела... вдруг она действительно похоронила сына много лет назад, и Акрион своим появлением разбудил в ней лишь скорбь и гнев? Вдруг всё, что он видит – ложь, и всё, что делает – ошибка?

Тяжёлый амулет перекатился за пазухой. Словно Аполлон хотел дать знак. Акрион нашарил Око, стиснул нагретый металл. Шнурок врезался в шею. Амулет был настоящим, и боль от шнурка была настоящей.

И Эвника. Её слова, её признание, лицо, голос. Это всё точно было настоящим. Сестра узнала его! И он узнал – хотя она так выросла, превратилась в красивую молодую женщину. Да, он рассказал ей тогда про светляков. Она поклялась молчать. И, как видно, сдержала клятву.

Значит, оставалось одно: мать признала Акриона, но предпочла это скрыть. Мать лгала. Солгала утром, на агоре, говоря о смерти Ликандра. Солгала сейчас, сказав, что соберет ареопаг. Не будет никакого суда. «Семела имеет прямое отношение к тому, что произошло», – слова Кадмила жгли, как змеиный укус. Возможно ли, что царица заколдовала Акриона, чтобы он убил собственного отца?

Он выпрямился, держа в руке амулет.

В этом случае легко объяснить её ложь. Кто, как не Семела, в детстве заставила его забыть родительский дом и самого себя? В её руках – волшебное искусство. Она использовала Акриона, натравила на Ликандра. И теперь боится, что правда выйдет наружу.

Похоже, утром вместо суда его ждет смерть. Или даже раньше. Может, быть, скоро. Сейчас.

«Нет, нет, – в отчаянии подумал Акрион. – Как же так, она ведь моя мать. Мать не может желать смерти сына. Так не бывает!»

Но разве может мать отречься от сына, да ещё так хладнокровно? Может ли околдовать собственное дитя, помутить его разум, принудить к отцеубийству?

У Акриона возникло странное чувство: словно бы он стал героем какой-то трагедии, вроде «Царя Эдипа» или «Арахны». Эдип ведь тоже, не зная того, убил отца, а Фаланг вынужден был доказывать Арахне их кровное родство.

А дальше их судьбы складывались всё хуже и хуже. Всё трудней и трудней.

Трудные роли угодны богам.

За дверью послышался далёкий звук. Шаги. Акрион вскочил, повалив мешки на пол. Изготовился к бою. Оружия нет; плохо. Ну да ладно. Если надо, будет бороться и без оружия. Он – герой Аполлона! Феб его не оставит!