– Вот сразу видно: не тот родитель, кто родил, а тот, кто воспитал, – жуя, одобрительно сказал он. – Я с собой тоже кой-чего прихватил. В лодке лежит. Живы будем – не помрём. Ну что ж, поехали в Пирей.

Они сели на лошадей и двинулись по улице. Солнце светило уютно и негорячо, с агоры слышались крики торговцев. Справа белела между домами великанская глыба Акрополя, над вознесёнными в небо статуями богов кружили чайки. Новый день начинался в Афинах, и многим он сулил куда больше счастья, чем Акриону.

– Ну, и о чём ты говорил с родителями? – спросил Кадмил. – Впрочем, можешь не отвечать, это личное.

Акрион поправил ремень сумки.

– Отчего же, – сказал он осторожно. – О Сократе говорили.

– Вот как? – удивился Кадмил.

– Ну, верней, не только о нём, – признался Акрион. – Мама рассказала, как меня принесли в дом. В тот же день, когда Семела отняла память. Оказывается, родители… То есть, Киликий и Федра даже не знали, чей я сын. Догадывались, конечно. Похож ведь. Но им никто не сказал наверняка.

– Похож – это не то слово, – подтвердил божий вестник. – Я вот сразу узнал. Вы с Ликандром – что один человек, только у тебя лицо поглупей. И без бороды.

Он засмеялся. Акрион выдавил принуждённый смешок.

– Киликий учил, что хороший актёр должен бриться, – сказал он. – Отец и сам ходил безбородый, пока не отошёл от дел.

– Актёры же выступают в масках, – пожал плечами Кадмил.

– Легче вживаться в роль, – объяснил Акрион. – Если надо сыграть женщину. Или мальчика. И потом, борода из-под маски всё равно видна.

– Надо вам уже баб на орхестру пускать, – нахмурился Кадмил. – Как-никак, девяностые Олимпиады на носу. Аполлон премудрый давно уж повелел смертным устраивать представления в любой праздник. Не то что раньше – раз в год собрались в театре, и хватит. Стало быть, можно ввести и другие новшества. Как тебе такое: женщина-актёр? А?

Акрион покосился на Кадмила: не подначивает ли, по своему обычаю? Но Кадмил был, кажется, совершенно серьёзен.

– Не знаю, – сказал Акрион с сомнением. – А как женщины будут мужские роли играть?

Кадмил прыснул со смеху, хлопнул в ладоши. Захохотал так, что шарахнулись, скандально каркая, вороны с ближних крыш.

– О, Зевс всеблагой, – вымолвил он сквозь смех, – обязательно расскажу Локсию. Всё, дружище Акрион, уговорил! Будут вам в театре бабы.

Акрион несмело хмыкнул, пытаясь сообразить, когда это он уговаривал Кадмила на такое сомнительное мероприятие. Но тот не дал подумать вволю.

– Так что же о Сократе? – спросил, всё ещё посмеиваясь. – Должно быть, отец первым завел разговор? Он ведь у тебя начитанный муж.

Акрион набрал было воздуху для ответа, но прикусил язык. Рассказать живому, настоящему богу про отцовские опасения? Мол, в «Этиологии» написано, что с вашим братом надо держать ухо востро? Ну нет. Ещё не хватало дерзить Гермесу.

– Да вот, – он лихорадочно перебирал всё, что помнил из Сократовой мудрости, – папа напомнил то место, где насчёт возмездия…

– Возмездия? – Кадмил одобрительно кивнул. – В самый раз, подходящая тема. Ты несёшь возмездие злодеям!

– Я? – Акрион стушевался. – Ну, это конечно…

Эринии.

Хлопанье крыльев. Бледные истоптанные цветы нездешней земли.

Визг, раздирающий уши. «Виновен, виновен, виновен».

– По мне самому возмездие плачет! – вырвалось у него.

Кадмил поглядел искоса:

– Всё не можешь простить себе ту ночь? Когда убил Ликандра?

Акрион не ответил.

Кадмил какое-то время ехал молча. Впереди виднелись Пирейские ворота: Афины, а с ними и отчий дом, оставались позади.

– «Человек несправедливый и преступный несчастлив при всех обстоятельствах», – заговорил Кадмил негромко. Тон его был серьёзным, бог больше не улыбался. – «Но он особенно несчастлив, если уходит от возмездия и остается безнаказанным, и не так несчастлив, если понесет наказание и узнает возмездие богов и людей». Отец напомнил тебе эту главу?

Акрион чуть двинул головой: ни согласно, ни отрицательно. Не мог врать Гермесу-душеводителю. Но как жалили слова Кадмила! Как кстати пришлись. Как болезненно кстати…

– Сократ говорил о природном умении различать добро и зло, – произнёс Кадмил задумчиво. – До него были софисты, которые учили, что всеобщей истины нет, и он их посрамил. Доказал, что добро – это непреложная истина, которую хранит в своём сердце любой из смертных. Но всё это применялось к людям, чья воля свободна. К людям, которые сознательно выбирают жизненный путь. А что, если человек находится под глубоким влиянием чужих идей? Что, если эти идеи навязаны теми, кто далек от слов «добро» и «зло»? Что, если сами понятия добра и зла подменены, извращены? Истолкованы так, как это удобно… кому-то ещё?