Люсьен опасался возвращения морской болезни. Он пересек Атлантику, терзаемый качкой меньше, чем предполагал. Плавание в бурных водах Северной Франции измучило его, но спокойное море тропика Рака почти не причиняло ему страданий.

«А об ураганах стану беспокоиться, когда они на нас обрушатся, не раньше», — решил он.

Мари-Жозеф подошла к нему, села рядом с ним на палубу и прижала руку к его щеке. Он поцеловал ее ладонь.

«Я не могу раскаиваться в том, как поступил, — подумал он. — Я слишком горд, слишком высокомерен, чтобы сожалеть о своем удалении от двора, если его величество полагает, что найдет лучшего советника; впрочем, это невозможно. А потом, я не смогу прожить в Бретани на остатки своего состояния».

Он печалился об утрате положения и богатства, однако сохранил чувство собственного достоинства и ради него предпочел поступиться благами.

Возвращение домой в Бретань далось ему нелегко. Согласно приказу его величества, Люсьен, утратив титул, не мог больше рассчитывать на доходы от своих имений. Гордость не позволяла ему попросить о помощи отца. Все приданое Мари-Жозеф и большая часть жемчугов Халиды ушли на то, чтобы снарядить этот корабль и купить маленькую племенную ферму, где Жак холил и лелеял Заши, Зели и других арабских лошадей, а кот Геркулес не давал спуску мышам в стойлах.

Если возвращение в Бретань стоило Люсьену немало душевных сил, то отплытие его просто истерзало. Он извелся от беспокойства, гадая, достойно ли будет управлять его провинцией месье дю Мэн.

У Люсьена до сих пор случались приступы отчаяния, хотя все реже и реже.

«Интересно, — подумал он, — я все потерял, а испытываю ни с чем не сравнимую радость».

Он усмехнулся.

— Чему ты улыбаешься? — спросила Мари-Жозеф.

— Я полагал, что покончил с приключениями, — признался он. — Думал, что, завершив службу при дворе, удалюсь в свое имение Барантон и буду тихо там жить-поживать, пока мой племянник не достигнет совершеннолетия. Однако я здесь, на корабле, и преследую какую-то безумную цель. Впрочем, почему бы не поискать счастья вместе с соотечественниками, сохранившими мне верность? Почему бы не отправиться в открытое море сражаться с пиратами вместе с любимой женщиной?

Улыбнувшись, Мари-Жозеф намотала на палец прядь его белокурых волос. Он отказался от париков, отрастил волосы и стал завязывать их белой лентой. Одежду он теперь носил не из атласа или бархата, а из тканей попроще, и единственным ее украшением отныне служила скромная отделка испанскими кружевами. И никогда больше не надевал синего.

Мари-Жозеф хихикнула.

— Чему ты смеешься? — спросил Люсьен.

— Вот бы оказаться в Версале, хоть глазком взглянуть, как твой умилительный братец подвизается на придворном поприще!

Люсьен расхохотался. Мари-Жозеф дала его брату абсолютно точную и честную характеристику. Она относилась к его нелепому братцу не менее тепло, чем сам Люсьен, но придворного из Ги получиться не могло.

— Если Ги уж совершенно нестерпимо опозорится и совершенно досадит королю, он, пожалуй, передаст титул графа де Кретьена моему племяннику, как я и намеревался сделать с самого начала.

— Возможно, король поймет, что, удалив тебя от двора, поступил глупо… — воскликнула Мари-Жозеф.

— Ш-ш-ш, не забывай, ты говоришь о монархе!

— …и станет умолять тебя вернуться! Тогда ты уже не будешь принадлежать мне всецело, мне придется делить тебя с ним. А я эгоистка. Я ни с кем не готова тебя делить, я хочу присвоить тебя навсегда!

Люсьен улыбнулся и вновь принялся созерцать кильватер, струящийся как молоко в свете.

Но тут он схватился за леер и стал пристально вглядываться во мрак.

Из темноты показался корабль.

— Возможно, тебе придется делить меня с пиратами, — мрачно заключил Люсьен.

Зловещий корабль догонял их, заметно сокращая расстояние.

Бретонский корабль попытался было оторваться от преследователя, но состязаться с более крупным и быстроходным противником ему было явно не под силу. Корабль Люсьена не мог и скрыться во мраке, ведь в полнолуние море было видно как на ладони.

«Нам придется сражаться, — подумал Люсьен. — Если это англичане, они захватят нас в качестве военной добычи, если капер — просто захватит, не утруждая себя соображениями гуманности и великодушия».

В первом случае они с Мари-Жозеф утратят все, во втором — потеряют и саму жизнь, а может статься, им уготована судьба страшнее.

Капитан приказал раздать всем членам команды оружие. Матрос принес Люсьену абордажную саблю и пистолет. Люсьен взял саблю; хотя он сохранил шпагу-трость, он решил перековать клинок только в Дамаске. Пистолет он протянул Мари-Жозеф:

— Сможешь выстрелить в человека?

— Если понадобится.

Мари-Жозеф взглянула на корабль-преследователь и ахнула: