Изголодавшиеся придворные набросились на еду.

— Мадемуазель де ла Круа, вы позволите предложить вам второй в жизни бокал вина?

Над нею возвышался Лоррен, элегантный, как никогда. Все в нем вызывало у Мари-Жозеф восхищение: его улыбка, его глаза, его новый парчовый жилет.

— Вы опоздали, — сказала она.

Он сделал удивленные глаза и отрывисто расхохотался. Внезапно она осознала, насколько глубок вырез ее платья, и ей сделалось мучительно неловко.

— Да, налейте мне бокал вина, пожалуйста.

Он принес ей бокал вина, пухлую оранжерейную клубнику, несколько ломтиков холодного павлина со слоем застывшего жира под румяной корочкой.

Он провел павлиньим пером по ее плечу, ключице, медленно скользя ниже, к груди. Она отшатнулась. Лоррен воткнул перо ей в волосы, и оно, мягко прильнув к щеке, спустилось ей на спину.

— Вы прелестны, — произнес он.

Мари-Жозеф отпила маленький глоток вина. У него оказался вкус лета, солнца, цветов. Вино ударило ей в голову. Лотта вышла на балкон жирафов в сопровождении герцога Шарля, оставив Мари-Жозеф в обществе шевалье, родственника герцога, который был старше, беднее и не занимал столь высокого положения, однако был несравненно более хорош собой. Лоррен погладил ее по щеке, потом украдкой просунул руку под ее просто убранные волосы и, лаская, провел пальцами по затылку. По ее телу пробежала дрожь. Очарованная, пораженная, она расслабленно отдалась этому прикосновению. Он наклонился над ней, и тут, испугавшись, она вырвалась.

Шевалье де Лоррен негромко рассмеялся.

Поблизости граф Люсьен пил вино в окружении прекрасной мадемуазель де Валентинуа, мадам де ла Фер и мадемуазель д’Арманьяк. Мадемуазель д’Арманьяк флиртовала столь беззастенчиво, что Мари-Жозеф возмутилась бы на месте Люсьена.

— Кретьен расстался с мадемуазель Прошлой, — прокомментировал Лоррен, — и скоро ее участь разделит мадемуазель Настоящая; он замер, готовясь вступить во владения мадемуазель Будущей.

— Я вас не понимаю, сударь.

— Вот как? — улыбнулся он. — Не обращайте на них внимания: Кретьен способен научить вас слишком многому, а мадемуазель Будущая — почти ничему.

Шевалье шагнул к ней и привлек ее к себе. Мари-Жозеф обнаружила, что глядит прямо ему в глаза.

— Вы переболели оспой? — спросил он.

— Да, а почему вы спрашиваете, сударь? — удивилась Мари-Жозеф. — Переболела еще совсем маленькой.

— Значит, вы и в самом деле столь же прекрасны, сколь кажетесь, — произнес он.

— Мадемуазель де ла Круа!

Мари-Жозеф вздрогнула, чуть было не облив вином церемониймейстера.

Лоррен усмехнулся и убрал руку с ее шеи.

— Его величество просит вас сыграть для него на клавесине.

— Меня? Сыграть для его величества? Нет-нет, сударь, я не смогу!

Лоррен мягко подтолкнул ее:

— Сможете. Это ваш долг, и вы сможете.

Взволнованная, с замирающим сердцем, Мари-Жозеф прошла вслед за церемониймейстером на львиный балкон. Она присела в глубоком реверансе. Его величество милостиво улыбнулся ей и поднял за руку.

— Мадемуазель де ла Круа! — объявил он. — Еще прекраснее, чем прежде, и волосы убраны куда как разумно, со вкусом. Мне угодно послушать вашу игру.

Она снова сделала реверанс. Ив глядел на нее с беспокойством, его святейшество — без всякого выражения. Позади, спиной к ним, лицом к оркестру, стоял месье Гупийе. Он никак не отреагировал на ее появление. Из «джунглей» стали выходить придворные, собираясь сзади на балконе. Встрепанный американский чиж стрелой метнулся было сквозь дверной проем, влача на лапках золотые шелковые нити, и снова исчез.

Малыш Доменико вскочил со стула у клавесина и галантно поклонился Мари-Жозеф.

— Благодарю вас, сударь.

Она не могла не улыбнуться, хотя после его виртуозного исполнения боялась осрамиться. В Сен-Сире она изредка играла, но до этого в течение пяти лет ей запрещали прикасаться к инструменту.

Мари-Жозеф села за клавесин. Она притронулась к эбеновым клавишам, и они, словно шелк, прильнули к кончикам ее пальцев.

Она заиграла и почти сразу сбилась; пальцы у нее не попали на нужные клавиши. Она замерла, чувствуя, как щеки заливает румянец стыда.

И начала сызнова.

Музыка заплескалась вокруг нее волнами, повеяла ветром, понеслась облаками. Русалочьи песни эхом отзывались в ее сердце, в ее пальцах, в клавишах великолепного инструмента, покорного ее воле.

Музыка стихла. Она сидела возле клавесина, опустив глаза, дрожа, словно моля о чуде. Она не в силах была даже поднять руки.

— Очаровательно, — произнес его величество. — Совершенно очаровательно.

Опьянев не столько от вина, сколько от всеобщего внимания, Мари-Жозеф взбежала по узкой лесенке в свою чердачную комнату. Павлинье перо щекотало ей шею. Полотенце натирало.