— Я не стану препарировать эти части на глазах дам. А ты не будешь их зарисовывать.

— И кто же тогда их запечатлеет?

— Шартр.

Мари-Жозеф оскорбленно воскликнула:

— Да из него художник, как из тебя композитор! Я зарисовывала для тебя срамные части животных, наверное, раз сто!

— В детстве. Когда я еще не понимал, что это надо запретить.

— В следующий раз ты прикажешь мне надеть штаны на лошадь.

Негодование, изобразившееся на его лице, так позабавило ее, что она не удержалась и решила его подразнить:

— А потом потребуешь, чтобы все дамы, когда ездят верхом, надевали штаны на лошадей!

— Дамы надевали штаны? — раздался голос графа Люсьена.

Граф Люсьен приближался к ним со стороны главного входа. За ним слуга нес портрет его величества в богатой резной раме. Он поставил портрет на королевское кресло, отвесил глубокий поклон и, пятясь, удалился, словно пред лицом самого короля.

— На лошадей надевали штаны, — поправила Мари-Жозеф.

— Странные обычаи у вас на Мартинике.

Граф Люсьен широким жестом сорвал шляпу и поклонился портрету.

— На Мартинике на лошадей штаны не надевают, — хмуро откликнулся Ив.

— Простите нас, граф Люсьен. Я совсем задразнила брата, и он теперь не в духе. А как вы себя чувствуете?

— Просто великолепно для человека, который битый час спорил с цензорами Черного кабинета [13] .

Он подал ей письмо.

— Что это?

— Адресованное вам послание минхера ван Левенгука.

— Граф Люсьен, вы просто чудо!

Он с загадочным видом пожал плечами, словно давая понять, сколько дипломатических усилий пришлось ему приложить, чтобы вырвать письмо из когтей королевских шпионов.

Она прочитала написанное на латыни послание: минхер ван Левенгук высоко ценит интерес, проявленный к его работам молодым французским дворянином, и весьма сожалеет, но не может продать свой микроскоп…

На мгновение ей показалось, что он обращается к Иву, но потом она вспомнила, что писала от собственного имени.

«Наверное, господин ван Левенгук, а он ведь, без сомнения, еретик, принял мое конфирмационное имя за мужское», — подумала она.

Разочарованная, она стала читать дальше:

«…однако, как только наши страны преодолеют прискорбные разногласия, минхер ван Левенгук будет счастлив пригласить месье де ла Круа к себе в мастерскую».

Мари-Жозеф вздохнула и с печальной улыбкой обратилась к графу Люсьену:

— Значит, контрабанду мне получать не придется.

«И непристойные голландские лубочные картинки тоже, — мысленно продолжила она. — А хоть бы одним глазком взглянуть, пусть это и грех».

— Я знаю, — сказал он и добавил, заметив ее удивленный взгляд: — Простите, мадемуазель де ла Круа, но я был обязан прочитать письмо. Иначе как мне было объяснить цензорам, почему вам можно его передать?

— Благодарю вас, сударь. Видите, все-таки я прошу у вас не более, чем вы в силах сделать.

Граф Люсьен поклонился.

Он отдал приказания слугам, и те переставили шелковые ширмы так, чтобы показать секционный стол зрителям и скрыть от живой русалки.

«Граф Люсьен озаботился бы несчастьями русалки только из опасения, что ее крики будут мешать королю!» — подумала Мари-Жозеф.

— А его величество все-таки соблаговолит присутствовать на вскрытии?

Она поспешно подняла руки к волосам, чувствуя, что они стали выбиваться из-под шпилек.

— Он уже здесь, — ответил граф Люсьен, кивком указав на портрет. — Но на сей раз он не заметит, что ваша прическа в беспорядке.

Месье Гупийе, капельмейстер, пробрался к ним сквозь толпу, собравшуюся поглазеть на вскрытие:

— Отец де ла Круа, позвольте мне минуту поговорить с вашей сестрой.

— Она занята, сударь, — ответил Ив.

— Я весьма озабочен, отец де ла Круа, — разразился длинной тирадой месье Гупийе. — Я весьма озабочен, месье де Кретьен. Мадемуазель де ла Круа, повторю, я весьма озабочен. Мы должны обсудить кантату.

— Я уже начала ее… Я могу работать ночью.

— Эти занятия отнимут все ваше время, мадемуазель де ла Круа, — возразил граф Люсьен. — Подумайте, ночью сочинять музыку, а днем постигать тайны разлагающейся плоти.

Мари-Жозеф усмехнулась.

— А вам потребуется инструмент? — спросил граф Люсьен.