— Конечно ей потребуется инструмент! — воскликнул месье Гупийе. — Неудивительно, что она до сих пор не написала ни ноты! Неужели вы думаете, что она способна всецело сочинять в уме?

— Вы не могли бы на время предоставить мне клавесин? — произнесла Мари-Жозеф, обращаясь к одному графу Люсьену: она боялась не сдержаться и сказать месье Гупийе грубость.

— Все, что пожелаете, — ведь вы исполняете волю его величества.

— Пожалуйста, сударь, пусть клавесин будет маленький-маленький: у меня такая тесная комнатка.

— Сестра, принеси ящик для живописных принадлежностей, — велел Ив. — Мы начинаем.

Она торопливо сделала книксен графу Люсьену и портрету короля и бросилась на свое место, испытывая облегчение от того, что Ив не стал отсылать ее прочь. Но вот если бы он отправил восвояси месье Гупийе…

Месье Гупийе не отставал:

— С вашего позволения, я бы хотел проследить за тем, как продвигается сочинение кантаты. — Он старательно отводил взгляд от мертвой русалки. — В конце концов, вы всего лишь женщина и дилетантка. Не прибегнув к моей помощи, вы рискуете оскорбить слух его величества неумелой пьесой.

— Не стоит пятнать свой талант, снисходя до моих жалких усилий, — отрезала Мари-Жозеф.

Она и без того сильно нервничала, боясь не оправдать доверие короля, а тут еще на нее обрушивали оскорбления…

— Ах, зачем вы так, мадемуазель де ла Круа, неужели вы сердитесь на меня за то, что я пытаюсь вам помочь? Ваш ум всецело поглощен натурфилософией, музыкой — что следующее? Вы решите изучать античных авторов? Неудивительно, что вы пребываете в таком смятении и так устали.

— Даже во Франции, — вставил граф Люсьен, — найдется немало тех, кто скажет, что женщины не способны стать значительными художниками или учеными…

Мари-Жозеф отвернулась, не желая показывать, как она потрясена.

— И точно так же они скажут, — обратился Люсьен к Мари-Жозеф, — что карлик не способен воевать.

Месье Гупийе негодующе выпрямился во весь свой немалый рост. Граф Люсьен в ответ лишь мягко, снисходительно ему улыбнулся. Капельмейстер поник, отстранился и с весьма чопорным видом отвесил поклон.

— До свидания, мадемуазель, — произнес граф Люсьен.

— До свидания, граф Люсьен, — попрощалась Мари-Жозеф, восхищенная и гордая тем, что он сравнил ее интеллектуальные усилия со своими подвигами под Стенкирком и Неервинденом.

— Спасибо вам за все.

Граф Люсьен зашагал прочь, на мгновение остановился, изящным жестом обнажил голову, метя перьями шляпы дощатый пол, и поклонился портрету его величества.

— Пожалуйста, сосредоточься на работе, — предупредил ее Ив.

— Да, я готова. До свидания, месье Гупийе, я не могу более уделять вам время.

— Возможно, особенно легкоранимые дамы пожелают удалиться, чтобы не присутствовать при этом этапе вскрытия.

С этими словами Ив совлек покровы с лобка морской твари.

Несколько дам покинули анатомический театр в сопровождении месье Гупийе. Большинство осталось, перешептываясь и хихикая над терзаниями Ива.

На закате лакей почтительно унес портрет короля; открытый шатер опустел. Мари-Жозеф завершила последнюю зарисовку органов размножения водяного, вырезанных из мохнатой мошонки, которая защищала их в теле твари. Извлеченные, они напоминали гениталии мраморных статуй, праздно стоящих на постаментах в садах Версаля.

Ив ушел описывать ход вскрытия, поручив Мари-Жозеф закрыть тело саваном, проследить за тем, чтобы слуги поменяли на нем лед и опилки, и покормить живую русалку.

Оставшись одна, Мари-Жозеф отперла клетку и выудила сачком рыбу. Алые лучи заходящего солнца позолотили и без того сияющего Аполлона и его коней.

— Русалка!

Солнце опустилось за горизонт, воцарились неяркие, приглушенные сумерки. В тишине появился слуга, зажег свечи и удалился. Пламя затрепетало под сырым ветром, стенки шатра заколыхались. Мари-Жозеф поежилась. Вокруг шатра засуетились стражники, спешно опуская поднятый для прохода полог. Ветер стих.

Русалка свистнула.

Мари-Жозеф поводила под водой сачком с рыбкой.

— Русалка! Смотри, рыбка!

По поверхности фонтана пронеслась рябь.

Внезапно Мари-Жозеф ощутила тепло менструальной крови, хлынувшей между ее ног; натертую полотенцем воспаленную кожу защипало.

С уст ее сорвалось ругательство, которое еще совсем недавно, какой-нибудь месяц тому назад, она не могла и вообразить. Даже предсказывая неприятности, Оделетт, как всегда, оказалась права. В нетерпении, желая поскорей избавиться от надоевшего полотенца, Мари-Жозеф совершила глупость.