— Джейн, ты…

— Лучше сделай это сам, — умоляюще шепчу я, почти касаясь его раскрытых губ своими. — Ты ведь не оставляешь в живых, Альваро…

Слёзы маленькими поддельными алмазами падают на его пиджак и, прежде чем исчезнуть, переливаются в вечерних отсветах окна. Остаются на его губах влажным следом разбитого былого.

— Тебя — оставлю.

Чувственный шёпот Альваро напоследок, вновь мелькнувшая боль в глазах, и он отпускает меня. Тут же отвернувшись, отходит, встав за креслом и запрокинув голову. Я вижу, как он сцепляет пальцы на переносице, и отвожу свой загнанный взор от широкой спины, прерывисто дыша. На ослабевших ногах топчусь на месте и оглядываюсь, чтобы убедиться, что не оставила ничего личного в кабинете.

Кроме части себя.

— Ты ведь понимаешь, что я не останусь… — да когда же эти чёртовы реки перестанут литься из уголков глаз?..

Не останусь ни в твоей компании, ни в твоей жизни.

— Понимаю, — Альваро хрипло и бесцветно говорит это только тогда, когда я бредущим шагом достигаю двери. — Только прошу сейчас об одном: езжай с Энтони. Тебе не стоит садиться за руль в таком состоянии…

Берусь за ручку, а он поворачивается ко мне. Внешне невозмутимый и безразличный, но внутри…

Я знаю, как ты сломлен внутри. Ты сделал со мной то же самое.

— Нет, — давлюсь комом в горле, в последний раз позволяя тьме его зрачков обнять меня. — Ты больше не имеешь прав на проявление подобного участия…

В лифте я ещё кое-как держусь. Но стоит оповещению возвестить о прибытии на паркинг, сломя голову несусь к своему вольво, наверняка оставляя в неостывшем от дневного просачивающегося зноя воздухе шлейф нескончаемых слёз.

Невдалеке маячит фигура Энтони — уверена, что Альваро уже позвонил ему с командой «фас». Но я не хочу больше видеть ни того, ни другого. Покалеченное нутро истошно воет, и я игнорирую вскинутую руку и оклик: «Джейн! Постой!», тут же спрятавшись в салоне.

Даю по газам и на миг жмурюсь, когда кузов вольво встречается со шлагбаумом — мерседес, куда юркнул Энтони, уже взял след, и мне некогда ждать выезда. Под звуки ревущего двигателя вытираю слёзы, но затуманенный взгляд не хочет проясняться, поставляя всё новые и новые волны под веки.

Перестроение. Сигнал машины сзади. Тянущийся визг шин.

Маневрирую как могу, наблюдая в зеркале заднего вида едущего за мной Энтони. Вот и зачем он увязался? Я ведь сказала Рамиресу: «Нет»!

Вскрикнув на эмоциях, бью по рулю. Резко поворачиваю влево, попадая на Гудзон-стрит. Снова акселератор в пол, снова движок на пределе. А если…

Если Альваро солгал мне и хочет убрать руками Энтони? Господи…

Ещё один весомый повод приложить все усилия, чтобы оторваться.

Вновь поворот, чуть было не врезаюсь в огромной трак, везущий цистерну. Выравниваю руль и попросту рыдаю во весь голос. Понятия не имею, какие высшие силы уберегают меня от аварий и пробок, но я умудряюсь выскочить на 78-ое шоссе.

Наплевав на штрафы, обезумевше мчу на всех парах. Полос становится больше, вот-вот будет съезд на хайвэй. То, что нужно, — я не собираюсь оставаться в городе, который принёс мне столько боли за последние месяцы… И в момент очередного перестроения в крайнюю правую, я сквозь пелену влаги не вижу больше мерседес сзади. Отстал?..

Сильнее сжав кожаную оплетку, веду машину на съезд и вскоре оказываюсь за городом. Губы искусаны почти до крови от постоянного сдерживания рвущихся наружу слёз, носоглотка забита вконец — лишь через полчаса я понимаю, что нужно остановиться и прийти хоть в какое-то подобие нормы.

Вольво с усилием тормозит по неровной обочине, и я, качнувшись на месте, замираю. Свет фар проезжающих автомобилей, разрезающих тёмную дорогу, размывается, словно у меня астигматизм. Сжимаю до боли веки и губы, чувствуя, как раскалываются виски. И опять не могу сдержать чёртов всхлип, опять скулю в голос, снова ударив по рулю и задев клаксон.

Не помню, сколько так провела в салоне, но в какой-то момент всё-таки выхожу, хлопнув дверью до звона стёкол.

«Не стоит возводить меня в абсолют монстра», — сознание позволяет голосу Альваро вновь прозвучать в ушах, когда я усаживаюсь прямиком на бордюр, наплевав на каблуки и костюм. Расставляю ноги, согнутые в коленях, опираюсь локтями в них и, опустив голову, рыдаю. Рыдаю и не могу остановиться, даже когда слизь и солёная влага смазываются по всему лицу.

«Чрезмерное любопытство тебя когда-нибудь погубит, Джейн»…

Мой монстр был прав во всём.

Хочется закричать, но я всё же кое-как сдерживаюсь — не хватало, чтобы добросердечные водители с активной гражданской позицией остановились для оказания помощи и утешения. Поэтому я всё сижу, разглядывая мелкие камни под ногами, и глотаю, царапая гортань, по куску свою непомерную боль.

Не шелохнувшись, не меняя позы. Забыв о времени, не слыша никаких звуков дороги, слившихся в монотонную серую ноту.