"Так люблю, что мне больно. Мне страшно, потому что любовь к тебе меня сжигает. Я умираю всякий раз, когда ты выпускаешь меня из рук. Я воскресаю, когда ты меня касаешься. Через несколько дней ты закончишь наши отношения, и от меня останется пустая оболочка. Но я не хочу, не буду, не собираюсь об этом думать прямо сейчас. Сейчас я счастлива. Мне легко, свободно, мне ничего не нужно, только бы ты ещё раз посмотрел на меня хоть мельком. Твоя улыбка – моя лучшая награда. Твой взгляд из-под тяжёлых век, твои в одно мгновение потемневшие глаза – вот мои тридцать серебряников, за которые я себя продаю. Жаль только, что для тебя это всего лишь пробная покупка, и скоро ты вернёшь меня за ненадобностью".

Может, потому что Мэри играла сама, ей удалось убедить себя в том, что и Мэтт с ней играет в ту же лёгкость и непосредственность. Как же просто было поверить, что и для него нет ничего желаннее, чем проводить с ней время, радовать её и баловать.

Вторник они провели в постели. Даже ели там же. Но больше всего занимались изучением друг друга. На Мэри не осталось ни одного сантиметра, которого бы ни коснулся Мэтт – губами ли, пальцами, взглядом. По всему телу он оставил свои отметки: жаркие, влажные, горящие. Мэтт зататуировал её собой, и не то чтобы она возражала. Наоборот, при первой же возможности сделала с ним то же самое.

С нетерпением Мэри ждала ответную реакцию на каждое своё прикосновение. Осторожно она вела пальчиком по его лицу: от ровного лба через широкие брови к прямому носу и скульптурно вылепленной челюсти. Его мужская красота завораживала. Лёгкая щетина, появившаяся на лице Мэтта к концу дня, привела её в полный восторг. Удивляясь собственной смелости, Мэри с явным удовольствием покусывала его острый подбородок, царапая о жёсткие тёмные волоски свои нежные губы.

– Что ты делаешь, ягодка, – смеялся он.

– Никогда не думала, что так приятно целовать чьи-то колючки.

Удовольствие от близости в тот первый день всегда было на грани боли. Мэри снова начала сомневаться в себе: а получится ли у неё без последнего?

Оказалось, ещё как получится. Когда она поделилась своими сомнениями с Мэттом, он взял её аккуратно, едва ли не с придыханием. Слова, что он шептал её при этом, растворялись там же, где соединялись их тела. Его охрипший голос был её личным афродизиаком. Особенно, когда он называл её "моя Мэри".

Похоже, он так и не заметил, что она ни разу не назвала его "своим Мэттом".

В среду он дал ей поспать до полудня, а потом потащил на улицу. По задумке Мэтта, направление она должна была выбрать сама, и Мэри предложила погулять в саду Лурье – одной из красивейших частей знаменитого чикагского Миллениум-парка, в котором частенько зависала, будучи студенткой. Раскрашенный в сотни оттенков красного и жёлтого, он поражал многообразием и количеством растений. Как обычная парочка они ходили по саду, рассматривая их, хотя, вряд ли Мэри берётся назвать хотя бы одно: всё её внимание было приковано к рядом идущему мужчине.

Почему-то вспомнился отец. Как он любил всё, что растёт из земли. Как самозабвенно ухаживал за цветами, которые высаживал у их дома ещё при жизни матери; переживал каждую весну, что ничего не взойдёт. Неожиданно она обнаружила, что говорит вслух, а Мэтт слушает – не перебивая, покачивая головой или же посмеиваясь в нужный момент. Эта откровенность должна была стать следующим шагом в их отношениях, который, возможно, не стоило и делать. Обуреваемая сомнениями Мэри замолчала так же внезапно, как начала говорить.

Если бы она уже не была по уши в него влюблена, сделала бы это сейчас, когда, решив поддержать её, ответить откровенностью на откровенность, Мэтт тоже заговорил об отце. Об его доме в Хайленд-парке, лодочном сарае, рыбалке. Мэри была уверена, что Джозеф Крайтон, такой, каким описывал его Мэтт, понравился бы капитану Рейнольдсу, но оставила это замечание при себе. Ей импонировало, что с отцом Мэтт поддерживает приятельские отношения, и снисхождение, звучащее в его голосе в эти минуты, заставляло её улыбаться. Возможно, и она бы так относилась к своему старику, посмеиваясь над причудами и одновременно потакая им. Многое бы она отдала, чтобы иметь возможность говорить об отце в настоящем времени. Пусть изредка, но звонить. Навещать в выходные. Ходить на бейсбол.

– О чём ты думаешь?

– О бейсболе.

– Любишь бейсбол?

– Да.

– И за кого болеешь?

– За "Кабсов".

– Началась мировая серия.

– Знаю. Завтра игра с "Метсами".

– Хочешь пойти?

– Шутишь?! Билетов не достать. Я уже пробовала.

Он так на не посмотрел, что Мэри совершенно по-девчоночьи захихикала.

Мэтт не просто достал билеты – он достал билеты на самые лучшие места в одной из центральных лож. Мэри могла только мечтать о том, что когда-нибудь попадёт сюда. Они с отцом всегда сидели внизу с его друзьями из полицейского управления, и девчонкой она с завистью поглядывала вверх на места, сокрытые от палящего солнца или же пронзительного ветра, что на стадионе "Ригли Филд" часто вёл собственную игру. Из лож вышедшие на покой игроки приветствовали зрителей. Однажды она даже видела Билла Мюррей – главного спортивного болельщика Чикаго. Мэтт сказал, что его друг Ник водит с ним знакомство и пообещал познакомить Мэри с обоими.