– Что ж, - сказал спокойно митрополит, - если епископ Стамати так понимает свой христианский долг...

В соседней с молельней зале шла генеральная репетиция хора. Григорий Александрович, вдохновитель всех художественных представлений при своем дворе, ведя спор с митрополитом, все время прислушивался к спевке. Некоторые фрагменты, исполненные хором, его как будто удовлетворяли, другие, ничем не хуже первых, буквально выводили из себя.

– Да зачем обрывать, зачем басы обрывать?!
– кричал он кому-то через стену.
– Басы должны тихо, как летний закат, гаснуть вдали!
– Но, поскольку послать туда было некого, вернулся к прерванному разговору: - Христианство христианством, но меня тревожит мысль - не скрывается ли за этим христианством хитрый политический расчет? Русским, должно быть, подумал Стамати, и на этот раз не удастся сломить сопротивление турок. После заключения мира турецкий полумесяц опять повиснет над Карпатами. А если это так, то не лучше ли заранее открыть ворота с юга...

– Это, конечно, тоже не исключено, - согласился митрополит.

– Теперь, если идти дальше в направлении этого рассуждения, нетрудно догадаться, что сам по себе епископ никогда не решился бы на такой дерзкий поступок, не будь у него сильной поддержки.

Митрополит вопросительно посмотрел на своего викария, трансильванца по происхождению, который, разумеется, был лучше знаком с подспудными течениями в среде молдавского духовенства. Потемкин напряженно ждал ответа.

– Как известно, - сказал викарий, - епископ Стамати - ученик, причем любимый ученик старца Нямецкого монастыря Паисия Величковского. Поговаривают, что он не раз ездил с посланием от Паисия к константинопольскому патриарху.

– Разве Паисий настолько близок к патриарху, что состоит с ним в переписке?!
– изумился светлейший.

– Они в большой дружбе, - сказал митрополит.
– Это одна из легенд всего христианского мира. К прославившемуся своей святостью монаху пришел сам патриарх, поклонился и омыл ему ноги. Потом они часто вдвоем служили литургии в Пантократиевском монастыре на Афоне. С тех пор дня не проходит, чтобы они не молились друг о друге и не писали бы друг другу.

– Ба, ба, ба!
– воскликнул вдруг Потемкин.
– А почему мне до сих пор не представили этого Паисия?

– Невозможно, ваша светлость. По причине старости отец Паисий уже не покидает монастырь.

– Когда идут кровопролитные бои между мирами христианским и мусульманским, каждый носящий на себе знамение креста должен сделать чрезмерное для себя напряжение. В числе прочих и монахи. Или, может, туда, в Нямец, война еще не дошла? Может, они предпочитают стоять в стороне от той великой борьбы, которую мы ведем?

– Нет, зачем же, - ответил епископ.
– В стороне они не стоят. С начала военных действий под каменными стенами монастыря круглый год, день за днем, варится в огромных котлах мамалыга и фасолевая похлебка для беженцев.

– Мамалыга и фасолевая похлебка - это прекрасно, но не слишком ли это мало? Мы вправе были ждать от Нямецкого монастыря гораздо большей помощи, тем более что во главе монастыря стоит полтавчанин. И как бы он ни одряхлел на старости лет, думаю, в решительную минуту голос славянства, голос родины возьмет в нем верх!

Светлейший произнес это, точно выстрелил, и, застыв в полуобороте, сверлил своим зрячим оком митрополита, что обычно означало, что он произнес главное, составляющее суть беседы, и теперь ждет ответа.

– Видите ли, Григорий Александрович, - сказал мягко, несколько даже виновато митрополит.
– Паисий Величковский вышел так далеко навстречу богу, что для него земные дела...

– Разве монах - это человек без роду, без племени?

– Нет, конечно. Но, как сказано, для истинного христианина не существует ни эллина, ни иудея...

– Да, но когда идет война, и палят пушки, и льется кровь!!

– Истинный христианин, - сказал уклончиво митрополит, - всегда должен находиться под сенью божьей благодати независимо, стоит ли мир, идут ли сражения...

Глубоко верующий фельдмаршал долго расхаживал по молельне, стараясь привести в соответствие христианские догмы с интересами своего отечества. Нет, благодать - это свято, это трогать невозможно.

– Ах как он мне сегодня нужен, этот старец, с его огромным авторитетом, с его умом, с его близостью к патриарху... Послушайте, - осенило Потемкина вдруг, - а может, он на нас обижен? Может, мы ему чего-то недодали? Держава мы щедрая, а у щедрых одна забота - кому-то можешь недодать...

– Недодать ему немудрено, поскольку он вообще ничего не берет.

– Если не берет мирское, закажите церковное. Позолоченное Евангелие, пастырский крест с крупными бриллиантами. Титул какой-нибудь... Привяжите его к моей армии так, чтобы это было навеки. У него есть Белый клобук?

– Какой клобук!
– сказал викарий.
– Его пять лет уговаривали принять сан священника. Поговаривают даже, что на Афоне он оказался потому, что бежал от священнического сана. Когда его наконец уломали, он плакал как дитя... Мне, говорит, трудно перед богом за одну свою душу держать ответ, куда мне еще и чужие грехи на себя взваливать...